Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Формальное письмо, которое он написал позднее, выражая надежду на счастье Эдуарда и уверенность в том, что «любое решение, которое [Эдуард] примет, будет отвечать наилучшим интересам страны и Империи»[493], было, по-своему, столь же уклончивым, сколь и молчание его матери. Столкнувшись с немыслимым, королевская семья словно замуровалась в стенах незыблемого протокола, делая вид, что не замечает разверзающейся вокруг пропасти. И лишь чувства супруги Берти прорвались сквозь броню этикета. 20 ноября она изливала душу в письме к королеве Марии: «Невозможно поверить, что Дэвид всерьез помышляет о таком шаге, и каждый день я взываю к Господу, чтобы он образумил его и не дал ему оставить свой народ… Как же мучительно вести пустые разговоры и притворяться, будто ничего не происходит, в эти исполненные смятения дни, тем более что, сдается мне, никто из нашего окружения и не догадывается, что на самом деле гложет нас»[494].
Несмотря на всю драматичность последних дней, Эдуард, чья власть над короной с каждым часом становилась все более эфемерной, оставался сувереном и был обязан исполнять королевский долг. Потому 17 ноября он отправился в Уэльс, в поездку, которой суждено было стать одним из самых противоречивых и намеренно искаженных событий его недолгого правления. Принцем Уэльским он не раз бывал здесь, именно в Карнарвоне прошел обряд инвеституры, но теперь перед ним разверзлись самые мрачные и безнадежные виды края. Понтипул, Мертир-Тидфил, Маунтин-Эш, Гламорган[495] – уже сами названия звучали как приговор, а разительный контраст их убогих окрестностей с сияющим великолепием дворцов, где Эдуард проводил дни своего правления, словно немым обвинением нависал над королевским визитером. «Это тоже твое королевство, – безмолвно вещали они, – и мы – твои подданные».
Эдуард никогда не терял нити, связывающей его с простым народом, и одним из его козырей как монарха была способность находить общий язык с обычным человеком – пусть на уровне мимолетном, но искреннем. Путешествуя по стране в сопровождении неверного Хардинга, он не мог не проникнуться сочувствием к увиденному: «Даже король, на котором общий упадок скажется в последнюю очередь, не мог не заметить, что что-то явно идет не так». Хардинг, как ни парадоксально, окрестил это «триумфальным путешествием» и отметил: «С личной точки зрения было интересно, что Король, казалось, не держал на меня зла за мое письмо – ведь пока я сопровождал его в поездке по Южному Уэльсу, он был предельно дружелюбен»[496][497].
И вот 19 ноября, в окружении репортеров, алчущих уловить хоть намек на двусмысленность в отношении Уоллис, Эдуард, словно небрежно, обронил фразу: «Эти предприятия привели сюда столько людей… нужно что-то сделать, чтобы вернуть их к работе»[498]. Безобидный, исполненный искреннего сострадания жест, комментарий, вырвавшийся спонтанно, без задней мысли или скрытого умысла. Скорее, он лишь подчеркивал ограниченность его власти как короля. Легкого выхода из кризиса промышленной депрессии, в эпицентре которой он оказался, не существовало. Позже он вспоминал об этом как о «наименьшем проявлении человечности», на которое он «был способен, увидев все это»[499], и в этом не было лукавства. Хардинг вторил ему: «Нет оснований видеть связь между этой поездкой и грядущим кризисом… И хотя личность Короля отличалась противоречивостью, его действия в кризис были безупречны с точки зрения конституции»[500].
И все же пресса, снедаемая жаждой хоть каких-нибудь громких новостей, на фоне куда более захватывающих событий, разворачивавшихся в те дни, избрала его заявление краеугольным камнем репортажей о данном визите. Это давало им и удобный повод противопоставить королевское милосердие правительственному равнодушию. Daily Mail, под кричащим заголовком «Сочувственный жест короля Эдуарда», негодовала о «черствости» Кабинета министров, восклицая, что «судьба простого люда всегда была [для Эдуарда] первейшей заботой и постоянным предметом размышлений»[501], в то время как Daily News раструбила на весь свет, что «простой люд чувствует – Уайтхоллу вынесен приговор»[502].
И даже когда Хардинг, в своем излишнем оптимизме, поспешил заверить Болдуина, что визит прошел «исключительно успешно», поднялась волна споров, что же именно король хотел донести, если вообще вкладывал какой-либо смысл в свои слова. Рамсей Макдональд писал в своем дневнике: «Поездка пробудила несбыточные ожидания… [которые] поставят правительство в щекотливое положение. Подобные вольности следует обуздать. Они – вторжение на территорию политики, и их необходимо контролировать в рамках конституции. К тому же он вполне может использовать этот прием для отвлечения внимания от иных проблем, в кои он ныне увяз»[503]. Доусон, рупор The Times, усмотрел в этом инциденте возможность напомнить как политикам, так и монарху, что главная интрига вот-вот вырвется на авансцену. В своей передовице газета с похвальной сдержанностью предостерегала: «Министры Короля – его советники, и противопоставление его личной заботы о благополучии части народа административным мерам его советников – опасная конституционная игра, которая, в случае продолжения, грозит вовлечь Трон в политическую борьбу»[504].
Заявлением Эдуарда было ознаменовано явление на свет зыбкой и неопределенной силы, получившей название «Королевская партия». Ее цели оставались неясными, состав – тайным, и официального статуса она не получила. Однако вскоре стало очевидно, в чем заключался ее raison d’être[505]. Вернувшись из Уэльса, Эдуард вновь встретился с Уоллис на обеде у Чипса Ченнона. Он был, по замечанию Ченнона, «в высшей степени весел… Ничто не могло испортить его прекрасное расположение духа»[506]. В разговоре он спросил Даффа Купера, также присутствовавшего на званом обеде, почему правительство не контролирует BBC строже, и, получив объяснение о редакционной независимости, «громко и со смехом» заявил: «Я это изменю… Это будет последнее, что я сделаю перед тем, как уйти».
Причина его – несколько авторитарного – добродушия была очевидна: он вновь был рядом с Уоллис. После ряда неловких и напряженных разговоров с политиками и семьей, посвященных их союзу, он вновь ощутил силу чувств, побудивших его избрать этот путь. Однако в его отсутствие Уоллис обедала в Claridge’s с Эсмондом Хармсвортом. Это была не светская встреча, а возможность для Хармсворта предложить возможное решение дилеммы Эдуарда, которое, в случае успеха, позволило бы им не только пожениться, но и сохранить за ним престол – иными словами, и рыбку съесть, и косточкой не подавиться.
Мысль, что Хармсворт и Бивербрук могли руководствоваться собственными мотивами, королю, по-видимому, в голову не приходила.
8
