Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман

велению судьбы, занял место королевского советника, роль, которую он пытался совмещать со своей юридической практикой. Как писал Хорас Уилсон, характеризуя его миссию: «Он был способен донести до премьер-министра сокровенные мысли Короля и делал все, что было в его силах, чтобы разъяснить Королю последствия его опрометчивых действий и в то же время донести до его слуха мнение многочисленных друзей, предостерегавших относительно безрассудства его намерений»[518].

Монктон, пользуясь правом старинной дружбы, прямо заявил Эдуарду, что с точки зрения закона шансы на прохождение законопроекта о морганатическом браке через парламент равны нулю, даже если Кабинет министров не отвергнет его на первом же этапе. В отчаянии король вопрошал, нельзя ли ускорить развод Уоллис, обратив его в немедленный и бесповоротный факт, и возможно ли ему, минуя правительство, самолично пожаловать ей герцогский титул. Прозвучало даже абсурдное предположение – не стоит ли ему сочетаться браком с Уоллис не как Королю, но как герцогу Корнуоллскому, тем самым разом сняв вопрос о ее возможном статусе королевы. И тут проявились в полной мере такт и деликатность Монктона, который, столкнувшись с этими безумными идеями, сумел ответить, что, хотя в теории все это, конечно, возможно, он весьма сомневается в их успехе «в обсуждаемом случае»[519].

Тем временем премьер-министр, в преддверии вероятного отречения, ожидал лишь согласия Доминионов словно последнего удара колокола. Хардинг уже наметил неделю, начинавшуюся 30 ноября, для свершения задуманного, полагая, что Эдуард должен покинуть отчий край в тот же час, когда прозвучит весть об отречении, и что ему не стоит дозволять прощальное слово, «ибо ему, по сути, нечего сказать дельного»[520]. Болдуин, в беседе с Даффом Купером, с грустью обронил, что «не уверен, не окажутся ли Йорки наилучшим выходом из положения. Король, несомненно, обладает многими достоинствами, но не теми, что более всего потребны на его посту, тогда как герцог Йоркский – копия отца»[521]. Как Эдуард с горечью осознавал, любое сравнение с Берти неизменно оборачивалось против него. Влюбись его младший брат в чужую жену, самое большее, что из этого вышло бы, – это тайная связь, которая, без сомнения, со временем заглохла бы, исчерпав себя.

23 ноября Болдуин встретился с Доусоном, и тот отметил в своем дневнике: «[у С.Б.] уста, как всегда, были на замке, когда речь заходила о планах Е. В., но он был невероятно взволнован и признался, что мысли его поглощены лишь одним»[522]. Болдуин уже держал в руках первый набросок законопроекта об отречении, но тут, словно гром среди ясного неба, от Хармсворта прозвучала весть, что король намерен предложить ему идею морганатического брака. Встреча прошла в атмосфере наэлектризованного напряжения: Хармсворт, в своей беспечности, бросил фразу, что «общие нравы стали куда либеральнее после войны» и что британский народ благосклонно отнесется к морганатическому союзу. Болдуин, вновь подчеркнув, что именно он, а не Daily Mail, выражает глас народа, отрезал ледяным тоном: «Идеалы морали… увы, пошатнулись после войны, но величие Королевской власти, напротив, лишь возросло»[523].

Хотя реакция Болдуина на само предложение, как впоследствии деликатно донес до Эдуарда Хармсворт, была «удивленной, заинтересованной и уклончивой»[524], премьер-министр уже был предупрежден о грядущем шаге своим доверенным советником и другом, Дж. К. К. Дэвидсоном, который ясно видел, сколь комичной и неловкой будет сцена в Палате общин, когда ему «придется объяснять, почему миссис Симпсон достаточно хороша для того, чтобы стать женой Короля, но недостаточно хороша, чтобы быть Королевой»[525]. Болдуин безошибочно предвидел: стоит лишь предложению стать достоянием гласности, как набирающая силу «Королевская партия», подстегиваемая прессой Ротермира и Бивербрука и почти наверняка возглавляемая самим Черчиллем, обретет небывалую мощь и размах. О Черчилле он обронил: «Можете не сомневаться, он в деле и его взгляды на это диаметрально противоположны нашим»[526]. Хотя Болдуин был уже измотан и физически, и морально – один из парламентских организаторов в Палате общин уподобил его «усталому страннику в долгой дороге»[527], – он был готов до конца отстаивать свои принципы и дать отпор новому замыслу. Как он признался Томасу Джонсу, «разве это то, за что я сражался в общественной жизни? Если мне суждено уйти, а я чую, что так и будет, то я готов уйти именно на этом рубеже»[528].

Весомость морального авторитета архиепископа Кентерберийского укрепила позицию Болдуина: 25 ноября Лэнг писал премьер-министру, предостерегая о надвигающейся катастрофе: «До меня доходят вести, что становится все сложнее сдерживать натиск прессы. Если это так, то утечка скоро обратится в неудержимый поток и прорвет все заслоны… Если какое-либо заявление [об отречении] должно быть обнародовано… пусть это случится безотлагательно. Объявление должно прозвучать как акт доброй воли». Лэнг, хоть и был пастырем душ, в делах мирских разбирался отменно. Его политическая проницательность и личная неприязнь к Эдуарду явственно проступили в его наставлении: «У меня есть веские основания полагать, что он не до конца отдает себе отчет в том, что, избрав сей путь, он должен покинуть страну в кратчайшие сроки. Не может быть и речи о его пребывании здесь до тех пор, пока решение не вступит в законную силу… Я знаю, вы увидитесь с ним сегодня вечером и, несомненно, сумеете донести до него всю серьезность ситуации»[529].

Впрочем, Болдуину так и не выпал шанс донести до короля слова архиепископа – единственной темой беседы с монархом стал морганатический брак. Эдуард, в свою очередь, также был измотан постоянным стрессом; премьер-министр счел нужным довести до сведения Кабинета министров, что «Его Величество сильно простудился и выглядит не так бодро, как обычно»[530]. В ответ на прямой вопрос о том, одобрит ли парламент необходимое законодательство для узаконивания брака, Болдуин заявил, что это крайне маловероятно, или, как он более резко выразился на закрытом заседании Кабинета министров, «если он думает, что ему это сойдет с рук, то он глубоко заблуждается»[531].

Подобно их прошлым и будущим беседам, эта встреча также была пронизана тягостным чувством взаимной неприязни между королем и премьер-министром. Болдуин счел нужным заверить Эдуарда, что «газета Daily Mail – никудышный барометр общественного мнения», что народ «превыше всего ставит честь и достоинство Короны» и что в случае отречения Эдуард, возможно, и встретит некоторое личное сочувствие, но его захлестнет и волна народного гнева, который обрушится на Уоллис. На это король лишь заметил: «Согласен, но это вопиющая несправедливость». Болдуин, чье раздражение отстраненностью монарха росло с каждой минутой, отрезал: «Несправедливо, но таков мир». Эдуард, по собственному признанию, чуть ли не впервые за все их беседы «позволил себе вспышку гнева», но тут