Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
По версии Эдуарда, он начал первым, заявив: «Я понимаю, что у вас и у ряда членов Кабинета зреют опасения насчет конституционного кризиса, назревающего из-за моей дружбы с миссис Симпсон». Болдуин подтвердил его слова и, развивая мысль, заявил, что он и его коллеги «обеспокоены» перспективой брака монарха с разведенной дамой. Он утверждал, что знает волю британского народа и ему доподлинно известно, что тот готов принять, а что – нет, добавив: «Даже недруги признают за мной сей дар». Эдуард язвительно заметил про себя: «Он вполне мог бы сойти за живое воплощение опросов Гэллапа[475]». И все же за спиной Болдуина король явственно ощущал «смутную, зловещую тень» Космо Лэнга, архиепископа Кентерберийского, которого подозревал в том, что тот движим непреклонным принципом: ни при каких обстоятельствах не допустить законного союза короля Англии с разведенной женщиной. Так он оказался лицом к лицу с неприкрыто нечестивым союзом Церкви и Государства, сплотившихся, чтобы воспрепятствовать его заветному желанию.
Эдуард, по его заверениям, беседовал с Болдуином в тот момент «с невозмутимым спокойствием», но с предельной ясностью, словно очерчивая границы дозволенного и недвусмысленно заявляя ему: «Брак – отныне непременное условие моей жизни, будь то жизни короля или просто человека. Я женюсь на миссис Симпсон, как только она станет свободна. Если смогу жениться как Король – отлично; я буду счастлив и, возможно, стану лучшим Королем. Но если Правительство против брака, как вы дали мне основания полагать, – я готов уйти»[476].
Болдуин, казалось, был поражен до глубины души, потеряв дар речи и лишь промолвив в смятении: «Сэр, это крайне печальные известия… Сегодня я не в силах подобрать слова…»[477] – после чего поспешно ретировался. Эдуард проводил его взглядом, пока служебный автомобиль, который он сравнил с «зловещим и целеустремленным маленьким черным жуком» с «тучным пассажиром» внутри, не скрылся из виду. Позднее он писал: «Когда мы расстались в прошлый раз, премьер-министр выразил удовлетворение тем, что лед тронулся… [Теперь] лед и впрямь раскололся, и я, подобно Элизе из “Хижины дяди Тома” (Uncle Tom’s Cabin), оказался перед опасной переправой к берегу по крошащимся льдинам»[478]. Впрочем, оставив в стороне витиеватые литературные метафоры, король вновь испытал удовлетворение от того, что сумел переиграть премьер-министра. Ситуация, как ему казалось, по-прежнему оставалась под его контролем. Сохраняя невозмутимость, он облачился в белоснежный галстук и фрак и отправился в Мальборо-Хаус на ужин к матери, которой с легким трепетом готовился поведать о последних поворотах судьбы.
По версии Болдуина, изложенной им в тот же вечер супруге, их беседа выглядела совсем иначе. Согласно его рассказу, он начал с того, что повторил предостережение Хардинга о неизбежном внимании прессы, которую невозможно будет вечно удерживать от огласки, на что Эдуард, почти с вызовом, вопросил: «Одобрят ли мой брак?» Когда Болдуин ответил, что брак Эдуарда возведет миссис Симпсон на трон королевы, но народ никогда не смирится с подобным исходом, король вмиг померк и погрузился в угрюмое молчание. Мрачность его сгустилась, когда премьер-министр указал на непреложную истину: «Супруга Короля становится Королевой; Королева – Королевой страны; потому в выборе Королевы глас народа должен быть услышан»[479]. В ответ на это Эдуард заявил: «Я хочу, чтобы вы первым узнали о моем решении, и ничто не в силах его поколебать – я взвесил все “за” и “против” – и я намерен отречься от престола, чтобы жениться на миссис Симпсон»[480].
Впервые слово, доселе не слетавшее с уст английского монарха, повисло в воздухе. Болдуин был потрясен. Человек, называвший себя «осколком ушедшей викторианской эпохи», свято чтил понятие долга, вновь и вновь принимая на себя бремя премьер-министра, несмотря на угасающее здоровье, непримиримое противостояние со стороны влиятельнейшего газетного магната и монарха, который явно тяготился его советами. И вот пред ним предстал король, что, казалось, ставил собственные прихоти превыше своего долга – ради призрачной надежды сочетаться браком с возлюбленной, да к тому же дважды разведенной. Позже, в изумлении, он признавался Доусону: «Е.В. в данный момент хочет уйти»[481].
Болдуин, как будто немного недоговаривая, отвечал: «Сэр… это решение невообразимой серьезности, и я не могу скрыть своей глубочайшей скорби» – прежде чем добавить, что существует вполне реальная опасность того, что поспешность и тайна, окружающие бракоразводный процесс, могут в итоге воспрепятствовать его благополучному завершению. Эдуард, что едва ли могло удивить, был отнюдь не обрадован этим известием. Желая поскорее завершить тягостный разговор, он с деланным равнодушием изрек: «Я принял бесповоротное решение и отрекусь от престола в пользу моего брата, герцога Йоркского, и намерен сообщить об этом сегодня же вечером моей матери и моей семье; прошу вас пока хранить мое решение в тайне от всех, кроме двух-трех доверенных членов Тайного совета, пока я не дам вам на то разрешения». Болдуин прекрасно понимал, что Эдуард не отдает себе отчета в той безвыходной ситуации, в которой оказался, и что никакие доводы не смогут поколебать его решимости. В его версии финала встречи есть деталь, намеренно опущенная Эдуардом: на прощание Болдуин протянул руку, которую король сжал в своей «довольно крепко», и, прощаясь, Эдуард, казалось, «едва сдерживал слезы»[482].
Когда каждый из них покинул комнату, их мысли были заняты взвешиванием сил. Болдуин, понимая, что не является кумиром толпы, тем не менее отдавал себе отчет, что ни одно его слово не было неуместным или лживым. И пусть он не мог с той же уверенностью, что пытался внушить Эдуарду, говорить от лица общественного мнения, он знал, что достаточно лишь негативных газетных публикаций, особенно о мисс Симпсон, чтобы в корне изменить, и явно не в лучшую сторону, нынешнее расположение народа к королю. Он также рассчитывал на весомую поддержку таких фигур, как Хардинг, Доусон и особенно Космо Лэнг, надеясь, что их примеру последуют и другие, и в кратчайшие сроки, иначе правительству, которое он отчаянно пытался удержать у власти с июня 1935 года, грозило неминуемое падение. В смутные времена, когда международный кризис надвигался со всей очевидностью, он понимал, что конституционная катастрофа станет лишь козырем в руках недругов
