Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
В 1936 году Эсмонд Хармсворт по-прежнему оставался в колоссальной тени своего отца, лорда Ротермира. Пусть он и тешил себя пышным титулом генерального директора Associated Newspapers и некогда был одним из самых юных членов Палаты общин от округа Айл-оф-Танет, в глубине души он прекрасно понимал: в свете общества он всего лишь «сынок Ротермира». Это прозвище бередило его самолюбие, вызывая противоречивые чувства – гордость вперемешку со смущением, особенно на фоне недавнего конфуза, когда его отец опозорился, поспешив поддержать Мосли и Британский союз фашистов. Чего стоила одна лишь скандальная статья Daily Mail 1934 года – «Ура чернорубашечникам!», за подписью лорда Ротермира, превозносившая «здравое, разумное, консервативное учение» Мосли.
Хармсворт, которому на момент кризиса отречения едва исполнилось 38, остро ощущал необходимость выковать себе имя, не запятнанное тенью Мосли. Подобно своему ситуативному союзнику, а порой и сопернику, Бивербруку, он понимал, что эпицентром общественного внимания в те дни был король и его скандальный роман с Уоллис. В этой игре у него был козырь на руках, недоступный большинству газетчиков и журналистов: личное знакомство с обоими, и он даже удостоился чести побывать в печально известной балморалской резиденции в сентябре. Именно он был автором статьи в Daily Mail, вознесшей до небес поведение Эдуарда в Южном Уэльсе, нарочито противопоставляя его «бездеятельной летаргии» правительства. Потому, когда 19 ноября он сопровождал Уоллис на ланч в Claridge’s, он был принят не как сторонний наблюдатель, а как доверенное лицо, готовое к откровенному разговору. Тем не менее Уоллис не ожидала столь прямолинейного напора, когда, отбросив пустые светские фразы о его заслугах в подавлении порочащих слухов, Хармсворт перешел к главному: «Мне известно о желании Короля жениться на вас, и о трудностях, что стоят на этом пути. Потому спрошу вас: не приходила ли вам в голову мысль о морганатическом браке?»[507].
Уоллис впоследствии писала: «От его прямолинейности у меня перехватило дыхание», и, по правде говоря, многие на его месте сочли бы, что переступили черту дозволенного, сделав столь необычное предложение. Морганатический брак, в обиходе именуемый «леворуким», – это союз между двумя партнерами неравного сословия, заключенный под негласным условием, что потомство от сего брака не унаследует титула – в данном случае короны или королевской диадемы. Таким образом, это открывало Эдуарду и Уоллис путь к алтарю, позволяя избежать немыслимой в глазах общества «королевы Уоллис».
В своем роде то был ход конем – мастерский маневр, являвший компромисс там, где, казалось, положение было безвыходным. Впрочем, едва ли идея эта зародилась в недрах ума самого Хармсворта, которому недоставало стратегической изворотливости для подобного прозрения. Эдуард впоследствии писал, что Хармсворт ссылался на отцовский авторитет, будто именно лорд Ротермир впервые высказал эту мысль; тот же, в свою очередь, якобы услышал ее от своего советника, журналиста Коллина Брукса, но куда вероятнее, что истинным автором идеи был Черчилль, обладавший и политическим чутьем, и глубоким знанием королевской истории, чтобы выдать ее как возможное решение[508]. Мысль о морганатическом браке звучала в высшем обществе с тех самых пор, как миссис Симпсон получила развод, но доселе никто не осмеливался высказать ее столь открыто и адресно. О чем Хармсворт предусмотрительно умолчал за ланчем с Уоллис, так это о том, что в случае успеха этого плана он почти неминуемо обернется сокрушительным ударом по самолюбию Болдуина и, возможно, даже спровоцирует вотум недоверия его правительству. Такой исход был бы бальзамом на душу Хармсворта, Черчилля и Бивербрука, ни один из которых не пролил бы и слезинки, провожая «честного Стэна» за порог Даунинг-стрит. В свою очередь, премьер-министр не питал теплых чувств к Хармсворту; Доусон занес в свой дневник 26 ноября лаконичную запись: «[С.Б.] излил всю свою неприкрытую неприязнь к Эсмонду Х.»[509]. Но Хармсворта это ничуть не тревожило. Король, исполненный благодарности, счастливо женатый и надежно устроенный на троне, мог стать весьма ценным приобретением – или послушной марионеткой – в его руках.
Хармсворт, заметив изумление на лице собеседницы, признал, что такое решение «не слишком лестно для вас, Уоллис, но я уверен, что вы, как и мы, стремитесь сохранить Короля на троне»[510]. Она же в своих воспоминаниях признавалась, что предложение показалось ей «ошеломительным», а его последствия – непостижимыми, особенно намек на титул герцогини Ланкастерской. «Я никогда прежде не понимала так мало в хитросплетениях британской политики»[511], – писала она впоследствии, вполне оправданно. На прямой вопрос: «Согласны ли вы связать себя узами брака с Королем на подобных условиях?», Уоллис уклончиво ответила: «Как Король намерен жениться на мне, если нам вообще суждено пожениться, – это вопрос, который он должен разрешить вместе со своим народом»[512].
Когда весть об этой идее – окрещенной «Планом Хармсворта» – достигла слуха народного монарха в тот же день, первой его реакцией стало безоговорочное отторжение. Сама Уоллис окрестила ее «странной и почти бесчеловечной», а Эдуард, все еще лелеявший мечту о короне для возлюбленной, писал, что «сам термин вызывал у меня неприязнь, как нечто грубое и чуждое истинной природе отношений между мужчиной и женщиной»[513]. Быть может, его также преследовала мысль, что это презрительное, почти насмешливое прозвище будет злобно привязано к их союзу, которому, по всей вероятности, не суждено принести наследников. Последний раз морганатический брак заключался в их роду более 90 лет назад, в истории его двоюродного деда, 2-го герцога Кембриджского; тот прецедент, по его словам, был «плачевен» и, возможно, даже незаконен. Потому Эдуард твердо заявил Уоллис: «Каким бы ни был исход нашей ситуации, морганатический брак – не для тебя»[514].
Однако суровая невзгода ломает упрямство, заставляя пересматривать даже неприемлемые прежде идеи[515], и уже на следующий день король снизошел до встречи с самим Хармсвортом, чтобы взвесить эту возможность. Уоллис вспоминала, что он устало изрек, с тяжким вздохом: «В моем нынешнем положении я готов попробовать что угодно»[516]. И она сама, проникшись «Планом Хармсворта», обратилась к Эдуарду: «Если есть хоть призрачная надежда, что [это] способно разрешить кризис и удержать вас на троне, то наш долг – рассмотреть этот путь, отринув собственные чувства»[517]. Он встретился с магнатом, и доводы последнего оказались столь убедительны, что Эдуард дал согласие вывести обсуждение вопроса на новый, более ответственный уровень: предложить его Болдуину, в надежде, что тот вынесет его на суд Кабинета министров.
Единственным голосом разума, предостерегавшим от опрометчивых шагов, стал Монктон, стремительно снискавший репутацию человека, чьему слову внимали все стороны разгоравшегося конфликта. Отношения между Хардингом и Эдуардом, несмотря на показное примирение в Уэльсе, так и не вышли из тени взаимного недоверия, и Монктон, словно по
