Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Однако существовали проблемы куда более насущные, чем новый трансатлантический акцент Эдуарда. Американская пресса, не стесняясь в выражениях, плодила все более скандальные и гротескные заголовки – особенно выделялся «КОРОЛЕВСКАЯ ПОДРУЖКА ПОЛУЧИЛА РЕНО В ГОРОДЕ УОЛСИ[429]»[430], представлявший собой странное сочетание ученых отсылок и жаргона[431]. Широкое распространение получили слухи, что, получив развод, Уоллис сможет беспрепятственно вступить в брак с Эдуардом, как только истечет полугодовой срок, установленный decree nisi. Однако в основе всего этого находилось заблуждение, а именно уверенность в том, что развод будет автоматически оформлен после судебного решения. В реальности же положение дел оставалось куда менее определенным.
Хорас Уилсон писал, что королю «были представлены соображения… относительно настроений, царящих в обществе, как в самой стране, так и за ее пределами, в Империи», и с надеждой замечал, что «они не останутся без внимания; например, миссис Симпсон, возможно, покинет страну». Однако «этому не суждено было случиться», и, как следствие, «день ото дня общественное беспокойство, пока еще не выплескиваясь наружу, лишь усиливалось, и все очевиднее становилось, что буря не за горами»[432]. Одной из форм проявления этого беспокойства были подозрения, несомненно, разделяемые и судьей Хоуком, в том, что развод был получен слишком просто, при обстоятельствах, явно указывающих на закулисные махинации.
Таким образом, Королевский проктор, как блюститель интересов Короны, был обязан быть готов к рассмотрению любых жалоб от граждан, каждый из которых мог направить письмо, указывающее на аномалии в деле о разводе. Их хватало: непродолжительное проживание Уоллис в Феликстоу, ее частые появления в Форт-Бельведер и в обществе короля и, что вызывало наибольшее недоумение, полное отсутствие возражений со стороны Эрнеста Симпсона на предъявленные обвинения. Хотя ни одно из этих обстоятельств по отдельности не являлось доказательством нарушения закона, атмосфера нарастающего кризиса в стране – «Невозможно помешать людям бесконечно обсуждать, сплетничать и гадать на эту тему», как заметила Хелен Хардинг, – означала, что с каждым днем росла вероятность того, что «обеспокоенный гражданин» создаст серьезные проблемы для своего короля.
Было неясно, осознавал ли Эдуард всю глубину общественного недовольства, вызванного его поступками, или же пребывал в счастливом неведении. Впоследствии он уверял, что «роль преуспевающего конституционного монарха – казаться отстраненным не только от политики, но и самой жизни»[433]. Однако даже ему не удалось избежать столкновения с реальностью – встречи с Бивербруком, вновь вызванным в Букингемский дворец пятого ноября. Настроение газетного магната переменилось. Он больше не верил клятвам Эдуарда, что свадьбы с Уоллис не будет, и, «как владелец газеты, стремился сложить с себя обязанность тесных совещаний с Королем и вновь обрести свободу выражать мнение на страницах своих газет»[434]. Устав от диктата, определяющего, что можно и что нельзя печатать, он пришел на встречу, не скрывая своего скептицизма, как и полагается настоящему газетчику.
В итоге, по его словам, «обед был достаточно занимательным» – благодаря присутствию миссис Симпсон. Его зарисовка ее облика вышла на редкость убедительной, особенно ценной в силу своей относительной объективности. Отметив, что «она показалась простой женщиной» и «одетой скромно», он добавил, что «ее прическа меня не впечатлила», хотя улыбка была «доброй и приятной». (В вырезанных фрагментах мемуаров он также писал, что «на ее лице была родинка, которую я нашел непривлекательной… [и] она брила шею, что меня совершенно не прельщало». Он также смягчил изначальное описание ее «чересчур приветливой» улыбки, в итоге остановившись на определении «приятная».)[435].
Она всячески демонстрировала свое невежество в политике и неосведомленность в мировых делах, вкупе с «заверениями в простоте характера и взгляда на жизнь», однако этот спектакль не длился весь вечер. Едва вступив в политическую дискуссию, «она явила себя приверженцем либеральных взглядов, которые отстаивала уверенно и аргументированно, опираясь на здравые, вполне сформировавшиеся представления». Его также «весьма заинтересовал» проявившийся в ней на глазах царственный лоск. Принимая шестерых дам, Уоллис держалась «с подобающим сану достоинством», и когда пять из них почтительно приветствовали ее поцелуем, «ни в одном случае она не удостоила их ответным жестом»[436].
Эдуард, доверяя Бивербруку как соратнику, вел себя непринужденно, не скрывая критики в адрес отдельных министров. Принимая во внимание общую антипатию обоих к Болдуину, премьер-министр закономерно стал одним из объектов их обсуждения, хотя Бивербрук предпочел опустить подробности. Король, намекнув на возможную помощь со стороны магната, невольно раскрыл свои карты, но Бивербрук интерпретировал его слова по-своему: Эдуард, как ему показалось, рассчитывал на его содействие в корректировке тональности американских газет в отношении него и Уоллис. Бивербрук с облегчением перевел стрелки на Уолтера Монктона. «Я с радостью уклонился от этой миссии, ибо переговоры с американцами сулили лишь тяжкий труд и бесплодные усилия, с весьма вероятным крахом в финале»[437]. Хотя король и желал бы участия Бивербрука в этом деле, это не было предметом первостепенной важности. Этот вопрос был отложен до следующей встречи, когда он должен был обрести куда бо́льшую остроту.
«Я возненавидел эту женщину», – сетовал Стэнли Болдуин в начале ноября, беседуя с государственным чиновником Томасом Джонсом. Речь, разумеется, шла об Уоллис, чье имя не сходило с уст, затмив собой все прочие темы для обсуждения. Если верить словам Джонса, премьер-министра словно прорвало – он обрушился на нее с гневной бранью: «За каких-то девять месяцев она нанесла монархии урон больший, чем Виктория и Георг Пятый смогли залечить за полвека!» Мрачно – и верно – заметив, что Эдуард бездумно растрачивает королевскую казну, Болдуин дал суровую оценку кризису с точки зрения конституции: «Если он возьмет ее в жены, она автоматически станет королевой Англии. В таком случае я подам в отставку, и, полагаю, мои коллеги последуют моему примеру. Впрочем, он может и отречься». И, словно подводя черту, добавил: «Лучшее, что могло бы случиться сейчас, – это если бы его встречали молчанием на улицах»[438].
В то время как отчаяние Болдуина нарастало, Хардинга все настойчивее склоняли к поступку, который в его глазах был равносилен предательству – к «ознакомлению с проектом официального обращения к премьер-министру для передачи Королю вопроса о его связи с миссис Симпсон»[439]. Опасение заключалось в том, что официальная просьба к Эдуарду прекратить связь с Уоллис неминуемо спровоцирует
