Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Объект пересудов, меж тем, ступила в почти безлюдный зал суда, откуда предусмотрительно удалили большую часть публики. В числе немногих избранных оказались свидетели, вызванные по делу, да едва два десятка репортеров, расположившихся на первых скамьях зрительских мест. Описывая Уоллис, когда она занимала свое место, один репортер сказал, возможно, не без доли поэтического вымысла, что она была «словно живой портрет кисти Уистлера… [она была] шикарной женщиной с точеными тонкими чертами лица». Говорили, что она затмевала всех прочих, «словно цветок на фоне пламени»[404]. Судья все еще медлил с появлением, что породило среди репортеров дикие домыслы: то ли заседание и вовсе пройдет за закрытыми дверями, то ли юридическая загвоздка сорвет развод. Но вот, наконец, его честь соизволил явиться, и дело началось.
Судья Хоук с раздражением спросил у секретаря суда, почему зал был почти пуст и почему дело Уоллис перенесли из Лондона в Ипсвич, на что секретарь ответил лишь приглушенным шепотом. Каким бы ни было объяснение, оно лишь отчасти смягчило гнев судьи, лицо которого, несмотря на короткое «Да, да, понимаю», по-прежнему выражало явственное недоверие. В напряженной тишине Уоллис, заметно нервничая, заняла свидетельское место. Биркетт, некогда воспетый как «величайшее юридическое открытие года», хранил непривычное для него молчание, словно выжидая знака от Хоука, и, лишь получив едва заметный жест, возвестивший о начале допроса, приступил к своим обязанностям.
Первые ответы, прозвучавшие из уст Уоллис в «невозмутимой» манере, отличались нарочитой простотой. Она подтвердила, что живет в отеле Beach House в Феликстоу, а в Лондоне – в дом номер 16 на Камберленд-Террас. Затем Биркетт задал прямой вопрос: «В Рождество 1934 года обнаружили ли вы записку на туалетном столике?» Уоллис, не колеблясь, подтвердила, что обнаружила, и Биркетт, на сей раз отбросив свойственный ему артистизм, предъявил суду записку, которую Уоллис без запинки опознала как написанную женским почерком, признав, что записка безмерно расстроила ее. При этом тот факт, что ее показания до сего момента были почти сплошь сотканы из лжи, не вызвал ни малейшего возражения ни у кого в зале суда.
Биркетт позволил ей излить заученный наизусть рассказ, как ее брак с Эрнестом был безоблачным до осени 1934 года, когда, по ее словам, супруг вдруг «охладел», пустился в одиночные уик-энды и был глух к ее жалобам на перемену в его поведении. Так продолжалось, в ее интерпретации событий, вплоть до Пасхи 1936 года, когда она получила роковое письмо, извещавшее ее о тайной связи мужа. Тогда-то она незамедлительно написала ему письмо, извещая о бесповоротном намерении расторгнуть брак по причине измены – «поведения, коего я не в силах простить», – и о своих планах немедленно обратиться к солиситорам. В подтверждение своих слов она опознала супруга на предъявленной фотографии и его почерк в книге постояльцев отеля Hotel de Paris в Брее, где тот благоразумно скрылся под псевдонимом «Артур Симмонс». После чего ей было дозволено покинуть свидетельское место, на котором она пробыла около 14 минут.
Слова, умело вытянутые из нее Биркеттом, были, по сути, искусно сплетенной ложью, и едва ли будет преувеличением сказать, что ее показания являли собой не что иное, как откровенное лжесвидетельство, не говоря уже о сфабрикованных письмах. Впрочем, подобная практика едва ли считалась чем-то из ряда вон выходящим в бракоразводных делах тех лет. Также было обязательным спросить истца, совершала ли она сама прелюбодеяние; как писал Эгертон в своих мемуарах об этом деле, «ожидалось, что судья закроет глаза на один-два промаха, за которые истец должным образом раскаялся, но нужно было быть очень смелым мужчиной, и еще более смелой женщиной, чтобы осмелиться перечислить длинный список “актов прелюбодеяния”»[405].
Множество истцов предпочитали ловко обойти сию щекотливую необходимость, притворяясь, что не понимают, о чем речь, если вопрос ставился ребром, но солиситор, блюдя букву закона, был обязан вопросить свою подопечную, имело ли место прелюбодеяние, на что Уоллис неизменно отвечала отрицанием. Эгертон подмечал, что «многих, вероятно, изумит тот факт, что миссис Симпсон в сущности отрицала прелюбодеяние с Королем»[406], и добавлял, что «бесчисленное количество раз они оставались наедине, в ситуациях, что являлись, по всем признакам, неопровержимым свидетельством адюльтера»[407][408]. Не он один задавался вопросом: «Могла ли эта любовная идиллия быть столь совершенной для двоих, если в ней не было места для секса?»[409].
Затем на сцену вышли свидетели – двое официантов и портье, – чьи показания должны были подкрепить дело: они подтверждали, что видели Симпсона в постели с незнакомой дамой – «они оба были заняты… кровать была маленькой». И вот, когда все формальности были соблюдены, дело было представлено судье Хоуку, и Биркетт провозгласил: «На основании представленных доказательств, милорд, я прошу выдать decree nisi[410] с возмещением судебных издержек». Судья завис в нерешительности и лишь спустя мгновение произнес: «Не знаю». Эгертон впоследствии вспоминал этот миг как «один из тех леденящих душу моментов, которых солиситоры страшатся пуще огня, когда, казалось бы, безупречное дело вдруг натыкается на невидимое препятствие»[411]. На первый взгляд, перед судом предстало заурядное дело об адюльтере, каких тысячи, но ни одно из них не требовало столь исключительных мер, что были приняты в этот день, ни того нездорового ажиотажа, что на миг превратил Ипсвич в подобие балаганного цирка Барнума и Бейли. Уоллис понимала: что-то пошло не так, и позже писала: «В тот ужасный миг я была уверена, что он полон решимости отказать мне в разводе»[412].
Биркетт, нарушив воцарившуюся тишину, произнес: «Мне кажется, я догадываюсь, что у вас на уме, милорд». Хоук, в ответ на эту дерзость, раздраженно отрезал: «Откуда вам знать, что у меня на уме?» Биркетт, с притворной кротостью, возразил: «Я подумал, не желает ли ваша светлость узнать, почему имя другой дамы не было упомянуто в деле».
