Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Ни Болдуин, ни Хардинг не горели желанием приближать катастрофу, маячившую на горизонте, и потому текст письма был смягчен по инициативе Хардинга. Он объяснял, что «обращение… изначально содержало официальное указание от Правительства о немедленном разрыве связи. Это показалось мне излишне агрессивным, и я предложил ряд правок, чтобы придать делу более деликатный характер»[440]. Вместо жесткого заявления: «Если не будут приняты незамедлительные меры к успокоению всеобщего и растущего опасения в народе, то чувства уважения, преданности и любви, кои Ваше Величество сумели заслужить, будут смыты волной негодования столь мощного и опасного, что это поставит под угрозу стабильность нации и Империи», новый вариант содержал лишь просьбу: «Принимая во внимание серьезные угрозы, нависшие над страной… Ваша связь с миссис Симпсон должна быть прервана безотлагательно». Но и в этой, смягченной, версии неприязнь к ситуации проступала сквозь строки. Заключительная же фраза: «Если бы миссис Симпсон немедленно покинула пределы страны, это деликатное дело можно было бы урегулировать в менее официальном порядке»[441] – дышала холодным канцелярским презрением.
Болдуин увидел эти проекты лишь 13 ноября, но он и без того не был глух к набиравшему силу общественному мнению, что «скандал наносит непоправимый урон репутации страны»[442]. Он все еще тешил себя надеждой, что их беседа с Эдуардом в прошлом месяце принесла плоды, и назначил новую встречу с монархом, надеясь на очередную отеческую беседу с трубкой и назидательными советами. Хардинг, куда острее чувствовавший, как Флит-стрит, изнывающая от невозможности нажиться на сенсационных подробностях главной новости страны, готова сбросить оковы вынужденного молчания, поддерживал связь с Джеффри Доусоном. Редактор, размахивая свеженаписанной передовицей, сообщил ему в ходе того, что сам назвал «долгим и на редкость унылым разговором»[443], что «пресса не сможет хранить молчание дольше нескольких дней, и… The Times должна выйти в авангарде наступления»[444]. Хардинг, что было ему совершенно несвойственно, «не выразил никакого мнения»[445]. Доусон писал, что Хардинг «сам еще пытается уговорить короля, но уже готовит тяжелую артиллерию, чтобы воздействовать на своего господина со всей мощью»[446]. К тому же стало известно о подаче Королевскому проктору двух аффидевитов[447] с требованием расследовать сговор при вынесении решения о разводе. Буря, что зрела исподволь, наконец обрушилась со всей силой.
Хардинг обратился за консультацией к Болдуину, который поинтересовался, не утихла ли страсть Эдуарда к Уоллис. Хардинг ответил, что «все было по-прежнему, насколько я мог судить». И пока Болдуин, подавленный осознанием тщетности своей недавней беседы с королем, готовился к новой, неотложной встрече с монархом, Хардинг, движимый отчаянием, написал Эдуарду письмо, поражающее своей прямотой, переходящей в резкость.
Это действие можно было истолковать двояко: либо как отчаянный жест патриота-придворного, доведенного до точки кипения близоруким себялюбием своего короля, либо как коварную и предательскую интригу, направленную на свержение монарха и замысленную в тайном сговоре с Доусоном – назвавшим ее «достойной восхищения»[448], Болдуином и всем правящим классом. Монктон позже писал, что «[письмо] поставило крест на дальнейших доверительных отношениях между Хардингом и Королем, которые подобали Королю и его личному секретарю… Хардинг либо понимал это, либо должен был понимать»[449][450]. Как бы то ни было, послание не оставляло места для двусмысленности: верность Хардинга – а следовательно, и верность большей части приближенных Эдуарда – была принесена в жертву институту Короны, а не конкретному монарху. Жена Хардинга, возможно, и пыталась оправдать его поступок, говоря, что это «последняя попытка оставить Королю шанс сохранить Трон»[451], но в ретроспективе это более напоминает тщательно взвешенный, но яростный взрыв накопившегося за долгие месяцы напряжения.
В нем не было и намека на noblesse oblige. Хардинг заявил: «Считаю своим долгом довести до Вашего сведения следующие факты, которые стали мне известны и в достоверности которых я уверен», а затем холодно обрисовал ситуацию. «Молчание британской прессы по поводу дружбы Вашего Величества с миссис Симпсон не будет сохраняться. Вероятно, взрыв произойдет в считаные дни. Судя по письмам британских подданных, проживающих за границей, где пресса не стеснялась в выражениях, эффект будет катастрофическим». Знал ли Хардинг об ужасе, сковавшим Уоллис при мысли, что газеты разведут в стране пожар общественного негодования, или нет, но его слова были призваны посеять леденящий страх в душе как монарха, так и его избранницы.
Хардинг перешел к изложению ситуации с точки зрения конституции, предположив, что, если правительство падет в результате действий Эдуарда, «Вашему Величеству [придется] найти кого-то другого, способного сформировать правительство, которое получит поддержку нынешней Палаты общин… Это едва ли возможно». Затем он предположил, что в случае объявления всеобщих выборов «личные дела Вашего Величества станут основной темой обсуждения – и я не могу отделаться от ощущения, что даже те, кто симпатизирует Вашему Величеству как частному лицу, будут глубоко возмущены ущербом, который неизбежно будет нанесен Короне, краеугольному камню, на котором держится вся Империя». Немыслимо, чтобы монарху угрожал, пусть и косвенно, его же собственный придворный, но в данном случае Хардинг вплотную подошел к тому, чтобы дать понять: народное негодование, в глазах которого король стал осквернителем трона, не за горами, и оно не пощадит никого.
Решение, как ни крути, подавалось как безальтернативное – «единственный маневр, дающий хоть слабую тень надежды избежать неминуемой беды», и заключалось оно в одном: Уоллис должна была покинуть страну или, по выражению Хардинга, «отбыть за границу без лишних проволочек». Он молил Эдуарда «взвесить это предложение со всей ответственностью, пока положение не стало точкой невозврата». Указав на «разительную перемену в тоне прессы», сделавшую этот вопрос «неотложным», он завершил письмо подобострастным заверением, резко контрастировавшим с напором его предыдущих слов: «Разумеется, я всецело в распоряжении Вашего Величества, если есть хоть что-то, что я могу исполнить по Вашему повелению»[452].
Жена Хардинга впоследствии уверяла, что «никогда, ни на миг, не возникало мысли, чтобы он писал [письмо] в соавторстве, по указке премьер-министра, Джеффри Доусона или кого-либо еще»[453]. Но в правдивость этих слов верится с трудом, особенно если учесть, что Доусон, по удивительному совпадению, оказался в его кабинете «в тот самый момент тревоги и безысходности». И если Хардинг превозносил редактора как «человека, [обладающего] тактом, опытом и неподкупностью», то Доусон отвечал ему взаимностью, расхваливая письмо как «уважительное, смелое и недвусмысленное»[454] и
