Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Затем Биркетт запросил и добился возмещения Уоллис судебных издержек за счет ее теперь уже бывшего мужа[414], и дело было окончено. Хоук явно испытывал неудобство от своей роли в этом деле («ему не понравилось то, что он увидел в миссис Симпсон на свидетельском месте»), и Эгертон заметил, что «он всем своим видом выражал облегчение от того, что ему более не придется вершить суд в этом откровенном юридическом фарсе»[415]. Его впечатление от королевской четы было таково: «Миссис Симпсон была опытной женщиной и светской львицей без всяких претензий на высокие моральные принципы» и что «Король был одержим ею, отбросив все остальное»[416]. По истечении положенных по закону шести месяцев, 27 апреля 1937 года, развод должен был вступить в законную силу. Уоллис спешно покинула зал суда, вновь села в «Бьюик» и, в сопровождении Годдарда, «источавшего ауру безмолвной победы», направилась в Лондон. Полицейский эскорт услужливо расчистил ей путь на добрых десять минут, чтобы обеспечить отрыв перед неминуемой погоней. Уоллис «не ощущала триумфа – лишь облегчение». И в глубине души понимала – затишье будет недолгим[417].
Утро Эдуарда выдалось насыщенным. День начался с Тайного совета в Букингемском дворце, где несколько его приближенных, включая Хардинга, принесли присягу в качестве тайных советников, а затем последовала встреча с премьер-министром Канады Уильямом Лайоном Макензи Кингом. Канадский политик был в полной мере осведомлен о драме, что разгоралась между монархом и миссис Симпсон, и Хардинг, почуяв неладное, обратился к нему с просьбой затронуть щекотливую тему во время приема, подчеркнув, что поведение Эдуарда сеет смуту в его владениях. Позже Кинг вспоминал, что эта просьба была продиктована «растущей тревогой по поводу влияния на Империю унизительных пересудов, множащихся в зарубежной, особенно американской, прессе, и из-за ущерба, наносимого монархии, репутация которой доселе была безупречна». Кинг разделял опасения Хардинга: «Этот период бездействия, по моему мнению, представлял собой нарастающую и непредсказуемую опасность»[418].
Будучи истинным политиком, канадец ответил: «Если Король сочтет нужным затронуть эту тему, я выскажусь предельно откровенно. Но лишь тогда; инициативы от меня не ждите»[419]. В итоге, однако, такая возможность не представилась, да и вряд ли слова канадца возымели бы хоть какой-то эффект. Сам Эдуард, по собственному признанию, «был всецело поглощен событиями в Ипсвиче»[420], и тревога не отпускала его, пока уже после полудня не пришло известие от Годдарда – decree nisi получен!
Вечером того дня король и Уоллис вновь встретились в ее новом доме в Риджентс-парке. Вначале их встреча была окрашена радостью – Эдуард преподнес возлюбленной роскошный дар: кольцо с огромным изумрудом, украшенное лаконичной гравировкой: «теперь WE принадлежат друг другу, 27.X.36». Однако вскоре Уоллис с горечью осознала – Эдуард видит случившееся в совершенно ином свете, нежели она. Он провел долгие дни, если не недели, в изматывающих раздумьях, терзаясь страхом, что развод сорвется, что его имя окажется втянуто в грязную историю – или, что еще ужаснее, что Уоллис, устав от всего, отступится, как не раз давала понять после злополучного круиза на «Налин». Теперь же, когда decree nisi был наконец получен, он, словно вторя Диккенсу, не видел «и тени нового расставания».
Но Уоллис, как и прежде, искусно играла роль неприступной Эстеллы во влюбленном сердце Пипа[421]. В то время как король наслаждался победой, Уоллис, и без того измученная нервным напряжением последних дней, предвидела грядущий шторм проблем, надвигающихся на них – и в первую очередь томительное шестимесячное ожидание до окончательной легализации развода. Услышав от Эдуарда рассказ о его беседе с Болдуином неделей ранее, Уоллис поначалу оторопела, а затем содрогнулась от ужаса, осознав, насколько решительные шаги предпринял премьер-министр, дабы расстроить их союз. И, не без оснований, она страшилась пуще Эдуарда, что omertà[422], доселе хранимая британской прессой, рухнет в одночасье, когда в огласке ее бракоразводного процесса увидят «общественный интерес». Хотя Эдуард самозабвенно уверял ее в «джентльменском соглашении» с Бивербруком и Хармсвортом и в том, что с Болдуином удастся справиться, ее мучали смутные сомнения, которые не могло развеять даже обещание Эдуарда: «Не волнуйся, я уверен, что смогу все уладить»[423].
И пусть Бивербрук и Хармсворт приложили все усилия, чтобы их издания не обмолвились ни словом о событиях в Ипсвиче, не было и тени надежды, что эта сенсационная весть не проникнет в сознание широких масс. Уже 28 октября в официальных правительственных сводках отмечалось: «фотографии Короля на отдыхе на Ближнем Востоке [были] восприняты неблагосклонно; из толпы раздавались выкрики: “Почему он не отрекается?”… Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы добиться исполнения гимна “Боже, храни Короля”; простые работницы Ланкашира, переговариваясь на своем местном диалекте, ворчали: “Новый Король – и в подметки не годится старому доброму Королю”»[424].
В тот же день Гарольд Николсон в своем дневнике описал беседу, состоявшуюся на званом вечере у Сибил Коулфакс: «За ужином я обсуждал с [герцогиней Ратлендской] животрепещущий вопрос Симпсон… С упорством множатся слухи, что Король намерен возвести ее в герцогини Эдинбургские и вступить с ней в брак». Вскоре слухи достигли апогея, сведясь к одному, тревожившему всех вопросу; как с нарастающим беспокойством отметил Николсон: «Главное – неужели он настолько ослеплен страстью, что осмелится настоять на ее коронации?» И хотя герцогиня Ратлендская поспешила успокоить его, уверив, что «он [не] совершит столь немыслимой глупости», серьезность положения не вызывала сомнений, о чем свидетельствовала запись Николсона: «Я слышу от многих, что опасность весьма и весьма велика»[425].
Королева Уоллис. Сама мысль о таком сочетании слов казалась нелепой, почти кощунственной. Однако для политиков и придворных, наблюдавших за королем вблизи в те дни, не оставалось сомнений: он был всецело порабощен своей пассией, а все бремя государственных забот отошло на задний план. Хелен Хардинг видела, как работа ее мужа стала практически невыполнимой, поскольку Эдуард не проявлял ни малейшего интереса к своим служебным обязанностям, отменяя встречи по малейшему капризу.
Тем не менее он все еще мог очаровывать, когда того желал. В те редкие моменты, когда он удостаивал вниманием свои королевские обязанности, например на приеме в Букингемском дворце 30 октября в честь министра иностранных дел Аргентины, он преображался: источал очарование, обходительность и даже легкую иронию, обращая, по словам историка Филипа Гедаллы, «довольно нервную церемонию» в «приятную мужскую
