Кризис короны. Любовь и крах британской монархии - Александр Ларман
Закончив письмо, Хардинг незамедлительно отослал его в Форт-Бельведер в красном ларце, пометив: «Срочно и конфиденциально». Король лишь накануне вернулся из Портленда, где два дня инспектировал Флот метрополии, наслаждаясь передышкой, несмотря на холод, не в последнюю очередь потому, что его импровизированная речь вызвала «невиданный по размаху и искренности взрыв энтузиазма»[455] у публики. Позднее он писал: «Мне удалось на несколько часов забыть о наболевшем вопросе, требовавшем решения»[456]. Вернувшись в Форт, он мечтал о горячей ванне и отдыхе, но любопытство – что же заставило Хардинга написать столь необычное письмо? – взяло верх, и он поспешно открыл конверт.
Как он впоследствии признавался, с болью вспоминая тот миг: «Одно мгновение – и передо мной разверзся самый острый кризис моей жизни»[457].
7
«Нужно что-то предпринять»
К 13 ноября Уоллис ощутила себя узницей в самой роскошной из тюрем. Едва она переступала порог Камберленд-Террас или Форт-Бельведер, как тут же превращалась в объект всеобщего интереса, даже без подстрекательства со стороны прессы. От тети Бесси до нее доходили вести об истерии, охватившей Америку, и она признавалась, что «не на шутку встревожена» той бурной реакцией, которую вызывала. Эдуард, напротив, сохранял стоическое спокойствие, уверяя ее, что эти публичные унижения, как она их воспринимала, не будут длиться долго, и стоит лишь немного потерпеть ради грядущего разрешения ситуации.
Однако в тот самый день, когда король получил письмо от Хардинга, привычная бодрость покинула его. Едва взглянув на его лицо после прочтения, Уоллис безошибочно поняла – дело приняло скверный оборот. «Он был явно чем-то озабочен, рассеян… – вспоминала она. – Послание явно повергло его в шок». Лишь благодаря своей «необычайной способности хоронить душевное смятение глубоко в сердце», он сумел натянуть маску былой веселости, и уик-энд, на первый взгляд, прошел без перемен: обеды и ужины в кругу друзей, воскресный чай в гостях у герцогов Кентских. Вскоре после этого Эдуард, словно невзначай, обронил фразу о поездке в Виндзорский замок – дескать, нужно перевесить кое-какие портреты, и исчез.
Когда же он, наконец, объявился в Форте, Уоллис, не отступая, потребовала объяснений. И он, сдавшись, признался во лжи. На самом деле он ездил в Виндзор на тайную встречу с советником – письмо Хардинга не давало ему покоя. Описав послание как «крайне серьезное», он протянул его Уоллис по возвращении в Форт: «Прочти сама, и, думаю, ты поймешь – мне не остается ничего иного, как вызвать мистера Болдуина»[458]. В ответ она вновь предложила покинуть страну, как того требовали, но он лишь отмахнулся от этой идеи, назвав письмо «наглостью» и отрезав: «На троне или нет, я женюсь на тебе». Она умоляла его одуматься, взывая к благоразумию: «Если ты будешь упорствовать в своих надеждах, если продолжишь эту борьбу с неизбежным, это обернется трагедией для тебя и полным крахом для меня», – но он вновь остался глух к ее мольбам. Позже она вспоминала, что именно тогда она поняла: «Ничто из виденного прежде не давало мне представления о том, насколько король был беззащитен на самом деле, как мало власти было в его руках, как мало значили его желания в противовес воле его министров и парламента». И с едва уловимой грустью добавила, что «Дэвид и не пытался убедить меня в обратном»[459].
Под маской показного равнодушия король скрывал бурю – его гордость была растоптана в прах. Эдуард впоследствии признавался, что был «шокирован и взбешен» дерзкими заявлениями и намеками Хардинга и лишь усилием воли удержался от того, чтобы не сорваться на звонок секретарю в приступе ярости. Признав, что Хардинг не вышел за рамки формального приличия – «Обратиться с подобным посланием к своему суверену, разумеется, он имел полное право» – и, следовательно, не мог быть уволен в одночасье, он погрузился в размышления, пытаясь понять, почему письмо дышит таким «холодом и формальностью», и вскоре пришел к однозначному выводу: за посланием и его настроением стоит рука Болдуина.
Размышляя о мотивах премьер-министра, Эдуард позднее, с напускной бравадой, писал: «Если они и впрямь рассчитывали заставить меня отказаться от Уоллис, приставив к моему виску этакий пистолет – угрозу правительственной отставки, – то они явно просчитались». И все же за этой бравадой, за дерзким восклицанием: «Они ударили по самой сердцевине моей гордости… Только последний слабак не ответил бы на такой вызов… Это был кризис не Принца, это был кризис Короля»[460], зрело осознание – в одиночку ему не выстоять. Первая мысль – вызвать Болдуина на откровенный разговор в Букингемский дворец вечером 16 ноября. Вторая, более зрелая и мудрая, – призвать на помощь старого университетского друга, чьи юридические знания должны были стать бесценным оружием в грядущей схватке: Уолтера Монктона.
В своих неопубликованных мемуарах, посвященных его участию в кризисе отречения, Монктон писал: «До октября 1936 года я был связан тесной дружбой с королем Эдуардом, и, хотя встречал миссис Симпсон лишь изредка, в обществе короля, я знал ее достаточно долго и питал к ней симпатию»[461]. Это признание могло бы опровергнуть резкое суждение Томаса Джонса, что юрист, оказавшись с ней за одним столом, «пришел к заключению, что она прожженная стерва», или, напротив, свидетельствовать о редкой способности Монктона с непринужденной легкостью скользить между противоположными точками зрения. Будучи юристом до мозга костей, он умел взвесить все «за» и «против» и принять ту сторону, что казалась ему наиболее выгодной в данный момент. И если при этом она оказывалась еще и созвучна велениям морали или букве закона, это было для него приятным дополнением.
Монктон занимал исключительное место в водовороте событий конца 1936 года, будучи связан нитями личной дружбы со всеми ключевыми игроками драмы. Вместе с Хардингом и сэром Годфри Томасом, помощником личного секретаря Эдуарда[462], он учился в Харроу, о чем он позднее писал: «[Это] облегчало неизбежные трения, возникавшие из-за столкновения долга и личной привязанности, когда мелкие обиды не всегда удавалось сдержать в узде». Затем последовал Оксфорд, где он изучал классическую филологию в Баллиоле и снискал почести
