RAF, и особенно Бригитта Монхаупт - Лачин Хуррамитский
В докладах чиновников различаются сведения о марках пистолетов, из коих произведены выстрелы.
На оружии, из которого якобы застрелился Распе, вообще нет отпечатков пальцев.
Камеры видеонаблюдения в коридоре той ночью не работают (как выяснится позднее, именно и только той ночью). Большинство охранников сменены за несколько дней до этого.
Наконец, непредставимо, чтобы Мёллер, хрупкая девушка, вдобавок истощённая тюремным режимом особой строгости и голодовками, четырежды всадила себе в грудь, близко от сердца, тупой столовый нож из мягкого сплава с закругленным концом, который трудно всадить в себя хотя бы один раз даже мужчине-атлету. (Кстати, гораздо легче полоснуть по сонной артерии.) А нож проник в грудь на целых 7 см.
(Если вспомнить революционеров, пытавшихся заколоться, Гракха Бабёфа и О.-А. Дарте, плюс Карла Занда, то они, истыкав себе грудь, столь глубоких ран нанести не смогли, и выжили при гораздо более примитивной медпомощи (1797–1820 гг.), при том что были мужчинами молодого и среднего возраста, и не истощёнными голодовкой, и прибегли к настоящим кинжалам, а не столовым ножам из мягкого сплава с закруглённым концом. Вспоминается и Сальватор Альенде, за 4 года до «ночи смерти в Штаммхайме» объявленный застрелившимся, при этом получив то ли 13, то ли 17 пулевых ранений.
Антикоммунисты постоянно приписывают противникам небывалые физические подвиги.)
«В какой-то момент я проснулась от странного шума, который так и не смогла распознать. Достаточно сильного. На выстрел он не был похож, скорее напоминал падение шкафа или что-то вроде этого. Затем у меня вдруг потемнело в глазах, и очнулась я уже лежащей на полу коридора, а вокруг стояли какие-то люди и проверяли мои зрачки. Затем услышала голос: “Баадер и Энслин мертвы”. После этого всё вновь померкло» (интервью Мёллер журналу «Шпигель», 1994 г.). «Я не видела никаких документов об этой трагедии, не смогла по не зависящим от меня причинам дать показания специальной комиссии по расследованию этих событий. Даже к финальному отчёту комиссии я не имею доступа». «Одно из ранений Гудрун вообще никто и никогда не исследовал». «Я не думаю, что здесь замешана тюремная охрана, прибежавшая в наш отсек сразу после происшествия и поднявшая тревогу. Гибель Баадера, Энслин и Распе плюс мои ранения — дело рук “группы специального назначения”, проникшей в здание через отдельный вход даже без ведома администрации тюрьмы» (всё там же). «И было известно, что сотрудникам тюрьмы в таком деле не вполне доверяли. Время от времени у кого-нибудь развязывался язык, и он рассказывал о нас какие-нибудь нелепые истории для “Бунте”, “Квика” или “Штерна” (самых популярных тонких иллюстрированных журналов ФРГ 1970-х — Л.)» (Мёллер, интервью О. Тольмайну).
«Тут всё просто: у тюремных властей 70-х в ФРГ не было опыта фабрикации коллективных самоубийств политических заключённых — и в результате сделали они всё очень топорно» (Александр Тарасов, «Партизан антифашистов…»).
Добавим слова французского революционера Жан-Марка Руйяна, главы организации «Аксьон директ»: «Мы были арестованы не в 70-х годах, а ближе к концу активной фазы герильи. Совершенно ясно, что в противном случае мы бы разделили судьбу первого поколения РАФ. Если бы какая-либо группа вооружённого сопротивления попыталась нас освободить и попытка не увенчалась успехом, правительство уничтожило бы нас не моргнув глазом» (интервью организации «Роте Хильфе» («Красная помощь»), «Наше дело против их дел»).
«В ту ночь проявилась действительная суть существовавших отношений» (Мёллер, интервью Тольмайну).
19 октября, ФРГ, Франция. Ирмгард Мёллер приходит в себя в реанимационном отделе больницы Тюбингена. Вокруг полицейские, рядом с её койкой прокурор. Мёллер вскрывают грудную клетку и дренажем откачивают выделения из раны и кровь, заполнившую лёгкие.
Редакция левой французской газеты «Либерасьон» верхнеэльзасского города Мюльгаузена и немецкая полиция в Штутгарте получают письмо:
«Через сорок три дня мы положили конец жалкому и коррумпированному существованию Ганса-Мартина Шлейера. Герр Шмидт (канцлер Гельмут Шмидт — Л.), дабы удержаться у власти, с самого начала спекулировал жизнью Шлейера. Он может забрать труп в зелёном “Ауди 100” с номерами города Бад-Хомбург рядом с магазином мужских шляп Чарльза Пегуи в Мюлузе (Франция — Л.).
В сравнении с нашей болью и яростью, после бойни в Могадишо и тюрьме Штаммхайм, его смерть незначительна. Андреас, Гудрун, Ян, Имгард… Мы вовсе не удивлены фашистской драмой, организованной империалистами, желающими уничтожить освободительное движение. Мы никогда не забудем Шмидту и поддерживающим его империалистам пролитую кровь. Борьба только началась… Коммандо Зигфрида Хауснера».
Опасаясь, что автомобиль со Шлейером заминирован, над ним долго работали французские подрывники. Первая информация в прессе сообщает, что Шлейера якобы задушили струной от рояля, но на следующий день следует опровержение. «Босса боссов» казнили 3 выстрелами в затылок с близкого расстояния, видимо, в лесу — на его лице и во рту нашли сосновые иглы.
20–25 октября, ФРГ. СМИ публикуют список 16 подозреваемых в казни фашиста — Бригитта Монхаупт, Вилли-Петер Штоль, Кристиан Клар, Ханна Элиза Краббе, Фредерик Краббе, Сильке Майер-Витт, Адельхайд Шульц, Ангелика Шпайтель, Зигфрид Штернебек, Рольф Клеменс Вагнер, Сюзанна Альбрехт, Кристоф Вакернагель, бывший адвокат партизан Йорг Ланг, Элизабет фон Дюк, Юлиана Пламбек и Инга Ветт.
25 октября, Штутгарт. Ганс-Мартин Шлейер, эсэсовский палач, христианин-демократ и крупный буржуй ФРГ, похоронен — на государственном уровне — в университетской церкви Штутгарта. Президент Вальтер Шеель произносит речь.
«…Если мы обратимся к нашим чувствам, то слова, приходящие на ум, будут те, что уже не раз высказывались в последние дни. Это ярость, возмущение, отвращение! Эти слова лишь малое проявление испытываемого нами сейчас. Язык бессилен перед произошедшим в эти дни. Я хотел бы добавить слово: стыд. В нашем обществе происходят позорные вещи, которые не выдерживает сознание, их хочется забыть как самое страшное зло, на которое способен человек. Я стыжусь за злость этих молодых, заблуждающихся людей. Они сами, пожалуй, не могут испытывать большего стыда. Имеется хоть что-нибудь, что эти молодые люди уважают, что свято им? Они смеются над такими словами. Они гордятся, что убивали, что могут отнимать, вымогать, что лично для себя упразднили понятие совести. Они свободны от какого-либо препятствия, от любого табу. Они свалили все достижения двухтысячелетней культуры на мусор. Они свободны от них. Но какая страшная гримаса свободы там смотрит на нас? Это свобода злости, свобода разрушения. Они хотят разрушения, хаоса, страха, всё это значит — террор. Глубокая ненависть к миру и самим себе лежит в основе всего этого. Они — не только враги демократии,
