Предчувствие - Егор Сергеев
7.
Я что, розовый?
8.
Однажды на поэтическом вечере в Петербурге
залётные пьяные мужики
крикнули одному из читавших поэтов:пидор!
А читавший поэт и впрямь был похож на гея,
но объяснять, что людейвот так называть нельзя,
отправились местный гопник и работяга,
а с ними – священник, коммерс и зет-поэт,
пока все защитники геев сидели молча.
9.
Слышишь, я розовый! Что ты сделаешь мне, душонка?
Я – битая добрым небесным отцом девчонка.
Под градами с детства бегаю без зонта,
пока бравый гвардеец делает ра-та-та.
Слышишь, я розовый! Шо ты сробишь мне, долбоящер?
Свобода – для пидоров, воля – это по-нашему.
Раздавали талант, ты мямлил:но это ветка.
Я стоял улыбался, как Соколова Светка.
Спасибо же Родине, богу,
и вам, дурачки,
за мои бронебойные розовые очки.
10.
Весна – это повод дивиться тому, что давно знакомо.
Смеяться в оттаивающие телеграм-каналы поэтов.
Целовать, вдыхая тепло в девиц и иконы.
Представляете, где-то по-настоящему будет лето.
Отогреет промёрзшее мировое грузное веко
и снова спасёт красоту в цейтноте и полумгле,
говорение голого русского человека
на голой русской земле.
(2025)
СИГМА-ЦИКЛ
1.
У женщин столичных небо лежит в ковше.
Они в неглиже, на эпическом этаже,
на циклотимическом вираже,
командуют сквадом ангелов и пажей,
не зная пощады,
вежливо улыбаясь со дна Соддома.
Нет на тебя Саддама.
Не выдыхать мне с тобою
в хладную стратосферу клубы озона.
Поскольку ты для меня – святыня,
и Палестина, и хромосома.
А для евреев под сорок
пустыня – всегда френдзона.
Я заезжий поэт в окружении дур,
назови меня крепким именем.
Социальные лифты придумали в Третьем Риме
для третьих римлян.
Столичные женщины богу – на киселе седьмая вода.
А я – одичавший его бастард,
по весне встречай мои поезда,
как один горящие бескомпромиссным огнём комет.
Я сыт по горло всем этим визгом эпохимета:
с пяти утра занимали очередь за новейшей искренностью,
отменяли отмену, ломали пятую стену,
а всё равно постоянно лгали, хуели,
жили, как обезьяны.
Ты роффлишь, дядь, а ничо тот факт,
что давай в себе поищи изъяны.
Мы нежные дети, но тьма отступает,
видя кривые эти клыки.
На мне уже негде ставить клейма,
сплошные стихи.
2.
Роза и Клара – немецкие шлюхи
честной и мученической судьбы.
Но мы ещё выпьем с ними водяры
на трупах боровов бундесвера.
Даром даётся только любовь, надежда и вера,
а для всего остального есть «Мастер и Маргарита».
«Машенька» у Набокова
в сотню раз лучше, чем «Лолита».
Русская армия в сотню раз сильнее литовской.
А я в сотню раз сильнее люблю тебя, чем умею.
А я в сотню раз сильнее люблю тебя, чем бы стоило.
После чистого поля
не хочется русскому возвращаться в стойло.
После чистого космоса
Юре не хочется возвращаться в баню,
после чистого космоса
Юре хочется возвращаться в бабу.
Только это уже совсем другая история.
3.
История пишется победителем, а поэма – сигмой.
Сигма-боя не сбить с пути вожделенной зигой.
Сигма-бой – самурай говорит: я однажды вырасту
и построю здесь рай из ненависти к антихристу.
Слышь, засуньте себе в очко свой святой грааль.
Войну не закончить,
но я пришёл закончить февраль.
4.
Душа человека
захлюпала, расчервилась,
размокла в чернилах последнего февраля.
Смешались в коктейль
Шевчук, Пастернак и вирус
простуды, и клочья пыли, и курс рубля.
Смешались в коктейль
живые и мёртвые,
и чающие воскресения, новой жизни в будущем веке.
Сенека приветствует Луцилия!
сказал я при входе в бар на Большом Проспекте.
Смешаю себе белый русский за упокой
и за здравие всей поэтской катки,
прижавшись к тебе холодной щекой своей Петроградки.
5.
Если Крым будет наш, то значит, будет и Марс.
С каждым отпуском у вояки всё больше седых волос.
Увидимся ли ещё раз, мой постаревший альфа?
Этот май не придёт, пока не придёт апрель.
Но пока не настала вечная лова-лава,
у любого героя должен быть менестрель.
Пока Родина, как Липницкая, делает четверной тулуп,
пока мир коротит в объятиях безыдейной ночи,
я иду напролом, и кириллица – мой железный прут,
чтобы дивно играть в сердечные колокольчики.
6.
Чтобы дикой весной,
расфуфырившейся войной
вы пришли поиграть со мной —
бестелеснее лирики,
бесполезнее честной мовы.
Девочка спит,
ей грезится сигма-бой.
Поэзия разрушает мир
и ставит на его место новый.
(2025)
ПТИЧИЙ ЦИКЛ
1.
Ты закрываешь дверь, и я остаюсь за ней
не-пришей-крылом.
Я закрываю новости и боюсь
неоновых стен.
Родина закрывает какого-то дурачка
за надуманный адюльтер.
Серафимы себе закрывают невыдуманные лица,
чтобы не видеть бога.
Спрашивают, почему я пишу его имя с маленькой
буквы.
Да потому что он не нуждается в обороне.
В частности, в вашей. В особенности, в моей.
2.
Люди скрывают под балаклавами
лица, но ангелы – ни на веко.
Будто бы ангелов ставят главными
чисто из жалости к человеку.
Там, где ни бога нет, ни глашатая,
там, среди боя, вдали от дома
светится морда твоя крылатая
над головою моей бедовой.
3.
Машина без энергии – это статуя.
Тело без энергии – это труп.
Назовите мне имена всех птиц,
погибших под битыми танкерами в порту.
Не надо считать разлитые баррели,
разбитые барыши, или падать ниц,
или клацать пустой мошной.
Назовите мне ваше алиби
или назовите мне имена всех птиц
до одной.
Есть закон человечий,
а выше его – закон божий,
но есть и ещё один – закон вышины,
закон птичий, закон поднебесной речи,
и по нему все виновные тоже будут осуждены.
Машина без энергии – это статуя.
Тело без энергии – это труп.
Терпение камня
и с ним гигантский сизифов труд
весь мир перетрут.
Так бормочет уставший антропоген
примитивной лингвистикой
и истерикой своей хищной своры,
но острыми клиньями с континента на континент
уже летят конвоиры,
и чёрные перья уже подписывают приговоры.
Моровое поветрие, волонтёрное милосердие,
недосказанная война и на глазках чёрная пелена.
В обесточенном небе
никто больше не поверит вам,
пока вы не назовёте их имена.
4.
Чик-чирик.
Старших нет, и нет больше младших.
Пропавших нет, и нет проигравших.
Нет больше ваших, как нет и наших.
Не слышен полночном космосе
вдовий крик.
