Предчувствие - Егор Сергеев
через опричника или служителя православной церкви,
через ребёнка или ту кроткую деву с пледом.
Мы состоим из Волги
на пятьдесят процентов.
Ещё половина – кровь и белое небо.
6.
У России тени монгольские, византийские,
города не близкие, пробки адские,
но дороги быстрые и по акции
дураки дурацкие, дураки дурацкие,
вас бы вызвать на пару ласковых,
ночи длинные, ночи скользкие, ночи разные,
позы нищие, а запросы царские,
бойни пофиг, а бог как кофе:
в одном – их три.
У России руки московские,
а глаза – казанские.
Стой как вкопанный
и смотри.
(2024)
БОЖИЙ ЦИКЛ
1.
Мы росли на уютных задворках,
где страх и мечта умещались в гелик,
где в пронзительном мутном восторге
врубали быка и врубали телик,
и сквозь глыбы угрюмой застройки
гортанные ангелы нам хрипели:
да святится имя твоё, да будет воля твоя.
2.
А потом мы стояли по стойке,
дрожа, повторяли, что в нас не целят.
Ничего ведь, что с наших крестов
над курганом и храмом свисает ценник.
Эти мысли гниют, как восьмёрки
во ртах работяг и дворах панелек.
и светится имя твоё, с билбордов – воля твоя.
3.
Толпы злых, недосказанных нас —
как бездомных синиц неземная гласность.
Кто горит – тот и Газа, и газ,
и сиротки-весны голубая глазость.
Мы бредём через мясо и грязь,
ведь у всякой беды есть обратный адрес.
нам не видно своих, если гаснет имя твоё.
4.
Перепробовать землю,
злаковый каждый сорт раздеть,
смехотворными зенками вглядываясь
в первородную пустостепь.
Познавать на костях, насколько любовь взаимна.
Вспоминать рефлекторно высоковольтное твоё имя,
словно вздрагивать от удара лабораторным током.
Поиграй со мной, тот-кто-смотрит-из-наших-окон.
Постреляй со мной из ружья в слепых серафимов.
Непроглядная стая жалоб невыразимых.
Незавидное племя нас, людских, настоящих.
В небо вытянем руки, господи. Скинь нам мячик.
5.
Когда тебя нет,
всё становится веществом и качеством.
Признаком, списком,
где всё упорядоченно и чисто.
Когда тебя нет —
это словно уходит алгебра,
оставляя числа.
Словно из нас уходит война —
в тридесятый раз обожравшись падали, налегке.
И получается просто так,
что одни стреляли, другие падали,
хе-хе-хе.
Так уходит любовь,
но остаётся раздета и на хардкор быстра
та самая дева, которая тебе нра.
В податливом море,
в проруби го́внами – томный флот Ноя.
Когда тебя нет, остаётся только всё остальное.
6.
Счёт на сто лет в банке.
Кровь на стене в банке.
Плоть на столе в банке.
Слово во мне – в банке.
Словно в дыму party.
Соль на полу в хате.
Снова моргнул. Лето.
Солнце в плену света.
7.
Геройские дети, брошенные отцом,
ищущие отца.
Широкие реки кровные без конца.
Пролежни тридцати трёх лет
Ильи Муромца́.
Возраст христовый, падающие оковы.
На волю, на волю, жаворонки и совы.
Имя господне, хочешь, упоминай всуе —
имя господне только не упоминай в сое.
8.
В последнее время в храмах по воскресеньям
я вижу не бабушек-птичек, не старушоночек —
а молодых парней и юных девиц,
одетых красиво, дорого и со вкусом.
У них всё в порядке в том, что мы называем жизнью.
Но есть вопросы, и им никто не может ответить.
Ни государство, ни капитал, ни лидеры мнений,
ни даже этот высокопалубный
краш-священник.
Никто не посмеет,
никто не имеет права ответить
на эти вопросы, заданные детьми
страстных девяностых
и безыдейных растерянных нулевых.
Я, одетый красиво, дорого и со вкусом,
стою в своём храме вечного ноября.
Зажигать города, разговоры и революции,
как юность с утра, как свечку у алтаря.
(2024)
РОЗОВЫЙ ЦИКЛ
1.
Пока европейский упырь
сосёт через трубочку,
газоотводно
сытится кровию голубою,
бездонной земли,
родившей красивых нас,
я – из поэтов лучший и худший,
последний из кiтобоев и эмобоев,
с восторженным миром
выпрыгиваю раз на раз.
2.
Я видел пощёчину слева и вспышку справа,
как пляшут как черти, как нежно просятся к богу,
как школьница-детка делает ахегао,
как батюшка чертит розовую дорогу,
как вертят легко, как крысят четырёхстопно,
и как языком зажёвывается пена,
как смерти подобно всё, что жизни подобно,
как всё это – несвежо и второстепенно.
Стихи под размер нетрезвого и уродского.
Закажи мне в аптеке средство от Йоси Бродского.
3.
Хулахуп для холопа, взрослая в хлам юла.
Я лохушка, так хули богу моя хула.
Обабе́вшие девы и оскуфевшие зеркала.
Пока у вас не хватает зла, у меня enough.
Как в старой сказке —
ебашил град и визжал наф-наф.
Но как же ласково тает мрак, растворяясь влав,
я не Бальзак, я бальзам на жалах – твоих губах,
мерцаю в пятницах, ни хрена тут не разобрав.
Смотрю, на деле ты – Льва Толста́я,
а на словах?
4.
Идём на концерт Паши Техника из протеста.
Живое свидетельство гибели постмодерна.
Наша юная юность, детское наше детство.
Танцуй перед тем, как дать смертельного крена,
да крошечную ладонь окунай в джин-тоник,
ведь как назовёшь кораблик,
так и утонет.
5.
На школьном последнем звонке у меня была розовая
рубашка.
Я сам на неё заработал в травматологии санитаром.
Впервые примерив белый халат, я мыл коридоры.
И чья-то случайная группа крови на рукаве
всё приближала розовый день заветной покупки,
ведь розовый – это помесь красного с белым.
А потом я стоял на выходе из магазина,
поймав ощущение страшной и взрослой радости
за множество лет до взятия Мариуполя,
за множество лет до открытия всех КБ.
6.
Ты что, розовая?
Спрашивали одноклассники у двенадцатилетней Маши.
Маша с Алёной сидели за одной партой,
ходили за ручку и трогали губы друг друга
кисточкой лака.
А розовый – это то же, что голубой,
но только для девочек и красиво,
а значит – всегда выводит на интерес.
Ты что, розовая?
Спрашивали одноклассники у двенадцатилетней Маши,
а у Алёны никто никогда ничего не спрашивал.
Она была жирная и никого не интересовала.
Ты что, розовая?
Спрашивали одноклассники у двенадцатилетней Маши.
Как жаль, если Маша розовая,
думал я.
А Маша свалила в колледж после девятого,
вышла за гопника, овдовела, покрылась накипью.
Каждой матери-одиночке должен быть памятник
на земле и фулл-тайм ноготочки в спа-небесах.
Как жаль, что Маша не розовая, думал я.
Но лишь о себе
мы
