Предчувствие - Егор Сергеев
Пролезай, полезай в иголочное ушко́,
проиграв мирозданию в ладушки и в очко.
2.
Хрустальный консервный лайнер взлетает над —
из-за туч не увидишь, там ксива или объятия.
Я не спрятался, но ноябрь не виноват.
Небо учит любви, Россия учит принятию.
Весь свой путь – от пива в подъезде
до в облаках откидного кресла
я прошёл ноябрями гиблыми, високосными.
Они будут мне до последнего улыбаться,
как стюардесса,
которая всю контрабанду забила в дёсны.
3.
Ноябрь, ноябрь,
стихов о тебе, ноябрь,
у меня больше, чем о любой моей бывшей бабе —
любой, чернооких детишек мне не родившей.
Так много, и все красивые.
Ни один не лишний.
4.
Пиши, пиши, продолжай смотреть
на себя да в ужасе.
Да не надышишься перед смертью,
не назигуешься.
5.
Под навязчивый кавер влипаю лицом к стене.
Рашн Эмпа́ир упала из-за подобных мне.
Одна тысяча девятьсот семнадцатый первородный грех
ношу на себе и навешиваю на всех.
С моралью – как с лошадью:
умерла, значит надо слезть.
На красной на площади
при параде лежит мертвец.
Пою для эскортниц,
вебкамщиц и поэтесс.
– Кто твой отец?
– Ноябрь был мой отец.
6.
Тут трезвость глаза горожанам режет
розовым стёклышком,
а мне батюшка на воскресной
напроповедовал, как быть солнышком.
С тех пор всё пошло не туда и совсем не так.
На ве́черях пьяных я стал, как Сенека Луций.
За горло держал
наматывал в спальне волосы на кулак.
Все хотели тебя – а я хотел революций.
7.
Ноябрь не начинается в ноябре, он просто случается —
тихо и буднично, как и всё (всё самое страшное).
А потом несёшься по улице, одичавший,
в каждого NPC, как в икону, вглядываешься.
Бросаешься к ним: «помоги, помоги,
неужели меня тебе, чёрт светлолицый,
совсем не жалко?»
Не брат ты мне, гнида. (зачёркнуто).
Извините,
в сюжете для вас не прописана эта арка.
Бежишь, застреваешь
частями тела в вязких текстурах,
во всяческих дурах, прицелах, литературах —
как чурка нерусский чувствуя,
вразнобой себя хороня.
Чур меня, грустное чудище
да уёбище, чур меня.
А ноябрь – финальный босс, мяучело-чучело,
бессонный пьяный Чак Норрис в твоём купе.
Будет жаловаться, канючить, потом поймёт:
ты вовсе не слушал его.
И с корявой вертушки снесёт тебе всё хп.
8.
Однажды я пролежал на полу, почти не вставая,
и слушая на повторе целыми днями
одну и ту же глупую песню – месяц подряд.
Теперь угадайте, что это был за месяц.
Правильно, мальчик.
А вот какая то была песня – хрен догадаешься.
Мир умирает под Husky Rescue – Sound of love.
У меня на руках умирает девочка с голубым каре.
Девятнадцати лет, шагнувшая с этажа.
Я пишу об этом стихи, и стихи становятся песней,
которую будут петь все сраные зумеры.
А я по сей день на руках качаю мёртвую юность.
Почему, почему ты не позвонила, дура.
9.
А на этих дорожках полно дофаминовых ям.
Я видел, как падает лепесток с искусственного цветка.
Я видел, как снег из Колумбии застигает глаза водиле.
Мы были такими глупыми, что за нами не приходили
ни священник, ни мамочка, ни психологи, ни менты.
Только чей-то ласковый голос из темноты.
Только чей это
ласковый голос из темноты?
10.
Стихи – это страшная тайна:
проболтаешься, и тебя не станет.
Стихи – это вкрадчивое стрекотание
плотоядной стаи.
Ни больше, ни меньше,
никак не иначе и никуда не деться:
из покон это будет единственное, что сумели.
Стихи – как заботливое укачивание младенцем
Адольфа Гитлера в колыбели.
Стихи – это оргии и языческие обычаи.
Гарсон, принесите мне крови, и непременно бычьей.
Буду ощерено целовать полуголую ледяную статую,
буду варганить жарко́е из рафинированных сердец.
Берсерки не сетуют на судьбу свою бесноватую.
Красота – это бог, я – её фанатичный жрец.
И чего мне бояться здесь,
где на всю красоту и мужик не крестится?
Моё чеховское на стене в подвале
ружьё едва ли
из-под земли стрельнёт.
В последнем году истории человечества
в календаре одиннадцать месяцев,
11.
и одиннадцатый идёт.
(2024)
КАЗАНСКИЙ ЦИКЛ
1.
Буду мужчина с небритым голосом, как кальянный
рэпер.
Всем девочкам нравятся бабуинистые бабуины.
Межвидовые и многонациональные скрепы,
традиции и доктрины.
Человеческими страданиями не пронять меня.
И любовь – как люголь, только голос мой
расшершавит.
Мечеть Кул-Шариф за стена́ми Кремля.
Кто кого ещё защищает.
2.
Не видно ни бога, ни кореша его Лазаря.
На снимке смеются,
но выкручена по-ублюдски яркость.
Прекрати меня трогать, женщина кареглазая,
и объясни мне свою татарскость.
Не све́тится имя ни иже на небесе́х
ни даже на городском билборде.
Меня тошнит давно и от всех.
Давно и от всех.
Но с тобой мне кайфово вроде.
3.
На поэтической ве́чере тайной
мне подарили в пакете чак-чак.
Я преломил его – и накормил народы.
А потом меня били
нечестно ногами на Жилплощадке
какие-то бля уроды.
Вы обознались, милые, ровные, дорогие.
Моя фамилия – не Багров и не Кологривый.
Я – Сергеев,
в России иметь такую фамилию —
одно и то же, что не иметь вообще никакой.
Но дети ваших детей
у меня будут фоткаться на могиле
и показывать разные жесты одной рукой.
4.
«Джамбо» – в Африке значит приветствие,
а в Азии – циферку шесть или похвалу.
Делай что нравится, но не ешь мою пахлаву.
Будь осторожен, это – Россия:
не только запад, но и восток,
не только сложно, но и красиво,
не только капля, но кровосток,
не только я, но такой же ты,
мы – Кочубей, Пересвет, Емеля.
У нас на коже растут цветы,
когда мы вместе ложимся в землю.
Лето и арбалеты.
Слово и пацаны.
Небо и минареты.
Господи, это мы.
5.
Через нас идёт Волга, длится, словно аорта.
Я не поэт, не турист, я – Иван Четвёртый.
Слова мои – бедные цесаревичи-сыновья.
Все от тебя, конечно все от тебя.
Через нас идёт Волга, ищет свободы
издалека-до́лга, о города́ шурша.
Океана ей не видать, но не видать и внешнего долга
(а вы видали, что в США?)
Через нас идёт Волга.
Через каждого долбоящера, долборуса и долбоёба,
настоящего и притворного, вольного и невольного,
русского и татарина, юного или старого, Путина или
