Предчувствие - Егор Сергеев
а к человеку – спускаясь со всяческой высоты.
К человеку бегут в дом, а не из, слышишь?
Вечереет.
На Машеньку тень бросают кресты.
Римляне чуть поодаль играют в кости.
Чуть поодаль в годах играть будут в кости римлян.
Империя не важна так, как важны гвозди,
которыми эту империю сколотили.
Какая нагорная проповедь, брат мой, брат?
Какая рыбалка?
Ловцы человеков все сделаны из металла.
Бывают такие люди – гвоздя жалко.
Бывают такие боги – распять мало.
Я всё понимаю, сестра.
До того, как стать революционером,
я был плотником, помнишь?
Скажи, у тебя осталась ещё вода?
Колотит космос по шляпке тоненькой атмосферы.
Не попадает себе по пальчикам никогда.
(декабрь, 2022)
Любовь во время войны
2023–…
ВЕРЛИБР № 11
Ехать и ехать
под успокаивающий в наушниках
женский голос.
Вы замечали,
что далеко не всё женское – успокаивает,
но то, что нас успокаивает —
всегда женское?
Даже пара гранат запасных,
даже контрразведка.
Даже печаль далёкая, даже встреча
непостижимая – это женское,
не мужское, не угловатое —
шепчет, сглаживает углы.
Так рука,
о которой никто не подозревает,
проводит неслышно по спутанной голове.
(2023)
ВЕРЛИБР № 12
Греться, прятаться, греться, прятаться.
В феврале куда больше, чем двадцать четыре дня.
Вы говорите «война», а всегда – война.
Вы говорите «кровь», а всегда – кровь.
Хохочет и трётся пульсирующими слизистыми.
Хохот и трение слизистых оболочек
хохочущих.
Ноябрь, февраль, ноябрь, февраль,
ноябрь.
Истошна жестокость жучьего спаривания
и кошмарна улыбка буддовой пустоты.
И никакое место – не безопасное.
(2023)
КОГДА ЗАЦВЕТУТ ВИШНИ
Когда зацветут вишни,
я вымету из углов
всю смерть, пауков, скелеты и запятые.
Стихи, казавшиеся нетленными и святыми,
спутавшись буквами, станут пылью на языке,
осадком молитвенным, пудринками неслышными.
Когда зацветут вишни, пробив дыру в моём потолке,
когда зацветут вишни,
ты позвонишь мне,
ты позвонишь мне – и мы пойдём
прогуливать по садам,
весенне выпрыгнем в форточки.
С одной веточки, да под мякотками одни косточки.
С одной дурочкой да под деревцем
от грозы прятаться.
Весной, утречком да на лестнице
говорить, плакаться.
Когда зацветут,
когда зацветут вишни,
говори мне что-то хорошее (говори тише),
говори мне что-то непрошенное, говори лишнее,
говори всё – не мельчайся, всё говори.
Для чего-то же существовали
эти несчастные феврали.
Для чего-то же существовала смерть
и с ней – пауки, скелеты и запятые.
Для чего-то же они были.
(2023)
ВЕРНИ МНЕ МОИ ЛЕГИОНЫ
В столицу империи приходило новое лето.
Свободные граждане разгуливали по проспектам.
Детки играли на свежем воздухе (он полезен деткам).
Седые патриции ездили по брюнеткам.
Лавочники крикливые торговали всем, от капусты до
янтаря.
Неулыбчивая претория
подозрительно провожала взглядом кого-то смуглого.
Сенат заседал. Не зря,
потому что сенат не может заседать зря.
Ничего горящего, кроме глаз гладиатора,
ничего обугленного, кроме губ старухи,
ничего шумного,
кроме голоса, приумноженного стократно
в безукоризненную акустику Колизея.
Трагик плакал, сатир смешил,
Геркулес всегда побеждал злодея.
Нищему у ворот всегда подавали монетку
с изображением
того, от кого всегда терпел поражение
кто угодно очередной, не упомнить кто, не упомнить, да
и не важно нисколько – главное, что всегда.
Жрицы молились. Скульпторы видели силуэты.
Злились разведчики, кошками вглядывающиеся в дали.
Грустили поэты, потому что во все времена
грустили поэты.
В столицу империи приходило новое лето.
В столице империи ничего не знали.
(2023)
ИДОЛ
За честно натруженный хитрый надрыв в миокарде,
за долгую, долгую зиму, которой нет края,
за ветер, ненужный, как мир без России на карте,
за чёрствую соль, за язык, что иссох, повторяя:
спасибо, спасибо, спасибо, на право и лево —
я буду стоять здесь, как прежде стояли другие,
не ссать полицая, комрада и божьего гнева,
не думать о жажде и смерти, и братской могиле,
не думать о мире, который мне больше не светит,
я буду стоять здесь, как идол средь чёрных деревьев,
поди меня сдвинь, да попробуй меня перебредить
в моей необъятной, погибельной, солнечной вере.
(2023)
Форесту, в Работино
СЕМЬ ЯЗЫКОВ
Снилось, как будто знаю семь языков.
Повсюду кошмар и Юстинианов мор.
Захлёбываясь мокротой, перевожу
с небóли на боль, с тишины на нетишину,
с никакого на никакой, с никакого на никакой.
И во рту моём – семь, как семь ядовитых жал.
И во рту твоём – все, и нет, мне тебя не жаль.
Я Кирилл и Мефодий, сшивая белиберду.
За тысячу лет до Марии Кюри,
я – радий (я подожду).
По буковкам возвожу последнюю Византию.
Вселенная – против, вселенной бы только тишь.
Семь языков, и все – такие красивые.
Вот на всех и заверещишь.
(2023)
СОВЕРШЕННАЯ ГРУСТЬ
У неё – анимешное прошлое, у него – ультраправое.
Оба многое знают о брошенности и травле.
Не говорят ничего восторженного о травме.
Существо моё – бесполезное, но живое.
Мастерство обламывать лезвие ножевое.
Ты – боль моя, боль. Укусит волчок за бóк.
Но всё ничего: мы русские – с нами бог.
Ты – поле да поле, до чёрного моря – сгустки.
Но всё ничего: я бог, ведь со мною русские.
Окунись в мои волосы, сны и бомбардировки.
Высохнут слёзы, поблекнут татуировки.
Белое кружево, стёртые в пух колени.
Миру не нужно больше двух измерений.
Чёрное солнце будущего грохочущего,
неоновая холодная нерасчерченность,
прости нам долги наши,
яко же и мы оставляем должникам нашим.
Хлеб наш насущный,
а также бензин и боеприпасы,
и увеличивающие глаза контактные линзы
дай нам на сей ещё один долгий день —
и твоё будет царство, сила и слава,
нашивка и балаклава,
ныне и присно, солоно или пресно,
(да только бы интересно)
и вовеки веков, аминь.
Не отдай меня, не покинь.
Будет пéтелька или нобелевка.
Взлетают валькирии
под последние ноты опенинга.
Мерцает прекрасно
яростных рабиц радиус.
И я до тебя дотрагиваюсь,
я до тебя дотрагиваюсь.
(2023)
КОЛОБОК
Уязвимость – это оружие.
Значит я —
до зубов беззащитный и уповающий на ненужность,
выхожу, выползаю, качусь живым колобком
по тропинке, что доведёт меня
до тебя.
Защити меня рыжим огнём от хладного неба,
от пряного морга, от злакового небытия.
Уязвимость – это оружие.
В детстве я был послушным.
Говорили на край не ложиться –
