Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов

– Время покажет, девочка моя, а ребеночку я рада. Все будет хорошо!

Через пару недель после «большого ультразвука» профессор ласково гладит меня по руке.

– Ну вот, с этим разобрались.

Киваю: я тоже думаю, что пора домой. Но доктор просит нас с мужем зайти к нему в кабинет. У меня недоброе чувство…

– Спокойно, молния не бьет в одно место дважды. Не глупи!

– Дорогая Эва, даже если бы вы были моей дочерью, я бы и тогда посоветовал вам закончить все сейчас.

– Окей, а к вам в кабинет-то зачем было за этим идти?

– Ввиду того что у вас есть дочка с отставанием в развитии, я советую прервать эту беременность.

– Я на тридцать пятой неделе, не на двенадцатой!

Он объясняет мне, что, по его мнению, я чем-то заразилась, заражение перекинулось на плаценту, а она от этого воспалилась и не могла надлежащим образом питать ребенка. Да, говорю, я заметила, что мой живот почти не растет и малыш двигается мало, но он ведь потом вырастет здесь, снаружи, разве нет? Доктор отвечает, что нет. И любезно объясняет, что нехватка питания вызвала нехватку кислорода, а это значит…

– Не надо, доктор, не продолжайте, с этого момента я в теме профи.

– Тогда договорились?

Мы с мужем смотрим друг на друга и киваем. Хорошо. Мысленно я понимаю, что не слышу его слов. Я чувствую равнодушие. И боюсь.

– Вы бы хотели лечь в свою больницу или раз уж вы здесь, то здесь и сделаем?

– Конечно, хорошо, давайте сделаем здесь.

Вообще-то я понятия не имею, о чем он, но сделаем, конечно. Сделаем. Да, сделаем. И пусть все это поскорее кончится.

Тема Бабули/песня Бабули

Я думаю о Бабуле, как и всегда, когда у меня проблемы. Бабушка, Бабуля из детства, у нас с ней была очень тесная, особенная связь. Мы не были родственниками и все равно значили друг для друга больше всего на свете. У Бабули и у ее мужа Пишты был один ужасно огромный петух. Я помню, что я его очень долго боялась, потому что тот повадился без всякой причины клевать меня или вырывать из рук еду. Однажды я, сытая этим по горло, как была – злая, в соплях и слезах – разбудила Бабулю и пожаловалась ей на то, как меня лишили хлеба. На следующий день с утра петуху пришел конец. Бабуля просто-напроcто перерезала ему горло. Из петуха приготовили пёркёльт, а я успокоилась и весело болталась по двору в совершенной безопасности.

Я и сейчас жду защиты от Бабули. Мне не нужен никто другой, только она и ее объятия, которые оградят от всего плохого и защитят. Но ее здесь нет. Мне говорят, чтобы я располагалась, скоро придет врач. Я думаю о Жужи, может, все-таки лучше было домой поехать, но потом внутри пересиливает что-то, что нашептывает: поскорее бы все это кончилось. Равнодушно я занимаю свое место в четырехместной палате. Запах немного горьковатый, но чистый.

Меня зовут в амбулаторию. Гинеколог – приятная, коренастая женщина. У нее маленькие белые руки, на них белесые – еще белее – пятна. Она приятная и корректная.

– Сейчас мы впрыснем ядовитое вещество вам в матку, так сказать, наполним ее.

И надевает на руки резиновые перчатки.

– К утру плод погибнет.

– Угу.

Она делает укол.

Я возвращаюсь в комнату и пробую читать. Муж купил мне целую кучу газет, чтоб я не заскучала, пока во мне умирает мой ребенок. Вечером сестричка приносит мне лекарство и спрашивает, есть ли у меня уже боли. Нету, говорю я, и напускаю на себя такой вид, будто я уже виды видала в этих родовых делах.

Наутро я просыпаюсь очень рано, ребенок уже не двигается. Я спрашиваю у сестры, должно ли так быть, она отвечает, что конечно. Вы же знаете, мамочка… пациентов они называют мамочками, очень мило… ребенок уже умер. Хорошо, говорю я, теперь знаю, она еще пару раз повторяет то же самое, на случай, если до меня не дошло.

Затем мне ставят капельницу, больше с кровати вставать нельзя.

Через час врач спрашивает, сколько минут у меня боли. Я говорю, что нисколько, но так я хотя бы могу читать… Он говорит сестре, чтобы увеличили дозу. Правильно, пусть только все поскорее кончится!

В капельницу вводят инъекцию, и через двадцать минут на земле разверзается ад. У меня такие боли, что я не знаю ни кто я, ни где я. Как в тумане помню, что время от времени заходит медсестра, осматривает меня и ворчит, что пора бы уже раскрыться. Могла бы, конечно, ответила бы, что пытаюсь, но не могу. Но от боли я потеряла разум…

Сразу после обеда начинаются пульсирующие боли. Приходит сестра, я говорю ей, что сейчас буду рожать, она с любезным видом отвечает, что вовремя я собралась, как раз в пересменку, нужно потерпеть. Ну конечно, пересменка, чуть не забыла. В эти полчаса и трава не растет.

Сестра спешно привозит кресло-каталку, и тут я чувствую, как из меня что-то выскальзывает. Я говорю, что так не пойдет, я не могу сидеть, из меня висит ребенок. Сестра равнодушно отвечает: «На него садись, не бойся, он ведь уже мертвый». Ах да, а я забыла! Я сажусь на своего мертвого ребеночка, и меня везут в направлении операционной. Собирая все свои силы, двумя руками опираясь на ручки кресла, я держу тело на весу, чтобы не наваливаться всей своей массой. Не хочу раздавить его. И все время упорно смотрю вверх, напрягая шею, чтобы не ничего видеть, иначе мне этого никогда не забыть.

На пороге операционной коляска подпрыгивает, и малыш соскальзывает на пол. Я не смотрю туда, только кричу, что он упал. Его поднимают и отбрасывают в сторону, а я все так же таращусь в потолок. После того как его уносят, я наконец расслабляю напряженные мускулы шеи и кручу головой. Медсестра копается в бумагах, а ассистентка в зеленой одежде готовит инструменты для выскабливания матки.

Я смотрю на нее, и тут меня пронзает мысль, что я почти двадцать четыре часа не думала о Жужи. Я начинаю рассказывать о ней этой женщине, которая машинально раскладывает инструменты, а потом вводит мне большую инъекцию и помогает перебраться на кровать. У меня дома ребенок с тяжелым отставанием в развитии, и этот тоже не вышел, что-то не так со мной, это точно. Ассистентка снисходительно улыбается… Инъекция