Новая венгерская драматургия - Коллектив авторов
На первых прогулках я ощущаю себя словно в раю. Диошдьёр – городок маленький, ежеминутно меня кто-нибудь да остановит, дай-ка на дочку твою посмотрю. А я качу коляску в неколебимой уверенности, что в ней самое большое сокровище на свете.
Однажды, делая с дочкой гимнастику, я замечаю, что она время от времени очень странно моргает. Сначала, ничего не подозревая, я проверяю глаз: вдруг соринка попала. На следующий день приглядываюсь уже внимательнее: мелкое помаргивание не проходит, к тому же она будто слегка закатывает глаза. Я иду за глазными каплями в ближайшую аптеку, закапываю ей, но странное моргание не проходит. Я звоню в отделение для недоношенных и прошу назначить нам внеочередной осмотр. Нас могут принять не раньше чем через неделю. Но пару дней спустя она уже не только моргает, но и делает мелкие обнимающие движения своими крошечными ручками. Я тут же звоню в отделение для недоношенных. Мне говорят, чтоб привозила ее немедленно.
Мы приезжаем, нас осматривают и отправляют к доктору Кидьёши. ЭЭГ… Гипсаритмия… Я ничего не понимаю. Лекарства, анализы, осмотры, еще лекарства.
Эпилепсия.
Причину установить невозможно. Может, это все тонизирующие мозговую деятельность лекарства, которые ей давали, чтобы она быстрее наверстала отставание после снотворных, а может, кровоизлияние в мозг, которое, как выяснилось позже, все-таки было, я не знаю. За каких-то пару недель она деградировала… Куда мы только не обращались с бедняжкой. К самым известным докторам, но все бесполезно. Диагноз повсюду один и тот же.
Тяжелая родовая травма в результате форсированных, стремительных родов.
Нам из всего этого понятно только то, что они не ясновидящие и с возрастом все может пройти. Кто-то советует нам адъюнкта Добаи. Он хоть и «взрослый» невролог, но очень хорошо в этом разбирается. Идем к нему. Жужи девять месяцев, но она все еще как новорожденная. Доктор ее осматривает, усаживает нас и говорит, что, по всей вероятности, у нашей дочери серьезное отставание. Хорошо, говорю я, в таком случае к какому возрасту она нагонит других детей?
– Никогда. На большее, чем есть сейчас, не рассчитывайте.
– Она и взрослая такая будет?
– Скорей всего, она не повзрослеет. Эпилепсия – самое тяжелое заболевание у младенцев, организм ребенка ослабеет настолько, что она умрет от воспаления легких или другого заболевания, не достигнув десяти-пятнадцати лет.
– А… А это точно?
Есть учреждения, где мы можем увидеть таких детей, не мешало бы нам на них посмотреть.
Я не понимаю, о каких еще учреждениях идет речь, не понимаю ничего. На мне васильково-голубая юбка с оборками. Когда мы снова дома, я укладываю ребенка и звоню маме. Я не плачу, комкаю юбку в ладонях и с телефоном сажусь на корточки в угол зала. Мама пару минут, пока я пересказываю ей слова доктора, ничего не говорит. Может, она поймет, о чем речь. Ничего, дочка, если уж так сложилось, мы свой долг выполним. Да. Мы выполним свой долг.
Я с головой погружаюсь в работу, шью и шью, как оглашенная. Жужи все равно не спит, ночью времени хоть отбавляй. А утром я сажусь в машину и вперед, в Будапешт – продать сшитое и купить еще ткани…
Для Жужи на заднем сиденье маленького зеленого фиата «Польски» я устраиваю лежанку из толстых губок, и так мы разъезжаем вместе. Широко улыбаясь, я пою ей часами. Такое у нас развлечение.
Поет.
Шагай вперед, комсомольское племя,
Шути и пой, чтоб улыбки цвели.
Мы покоряем пространство и время,
Мы молодые хозяева земли.
А тем временем доктор Кадар действительно стал главным врачом.
Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовет, и ведет,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет.
Мы все добудем, поймем и откроем,
Холодный полюс и свод голубой,
Когда страна быть прикажет героем,
У нас героем становится любой.
И она громко хохочет. Ладно, наплевать…
Первый день рождения – очень важный день, объясняю я ей утром, когда меняю подгузник. Если будет слушаться, кушать как следует и прибавит хотя бы килограммчик, то на два года разрешу ей надеть капроновые колготки – мне не жалко. А пока это исключено, она, конечно, немного прибавила от гормонов, но… Так что никаких взрослых штучек – простые плюшевые ползунки, и нечего меня умолять.
Мы устраиваем большой семейный обед, все мои, кто в состоянии прийти, здесь. Иштван не очень охотно подпускает кого-либо близко к дочери, а потому никого из своих родных он не позвал. Потому что мы разные, очень разные… Я хоть и не знаю настоящей причины того, почему он не зовет свою семью, но не допытываюсь у него.
Мы с мамой и другими женщинами завладеваем кухней.
Все эти женщины без исключения всегда были рядом, вместе со мной, поддерживали меня.
Иштван чокается с мужчинами в гостиной, у него хорошее настроение. Он тоже рад, что Жужи уже такая большая. Хотя во время фотографирования беспокойно теребит усы.
Мы все любим Жужи так, что словами не описать. Обожает ее и наш детский врач, тетя Жока, которая хотя бы раз в неделю приезжает к нам. И никогда не берет денег. Например, когда Жужи на Рождество становится плохо, она, ни слова не говоря, проводит Сочельник у нас. Я пробовала давать ей деньги, но она их не брала. Бывало, и в карман ей запихивала, но на следующий день они появлялись в почтовом ящике.
Первый шок настиг нас у овощного киоска на нашей улице, когда Жужи, утомившаяся, тихо и жалобно похныкивала.
– Она что, вот так только умеет плакать? – спрашивает немного насмешливо продавщица.
– Так. А что, недостаточно хорошо?
По дороге домой я говорю Жужи, чтобы она даже и не думала принимать это на свой счет, эта продавщица ненормальная, сама не знает, что городит. А Жужи понуро уставилась перед собой
