Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

— Накануне нам велели собраться, мол, наутро выступим. А утром мы увидели, как колонну заключенных уводят из монастыря под конвоем карабинеров.

— Вы знали, что их ведут на расстрел?

— Нет. Мы думали, их забрали на какие-то работы или на обмен — тогда много разговоров про обмен было. Хотя по их лицам вряд ли кто сказал бы, что их менять ведут.

— Вы знали Санчеса Масаса в лицо? Видели его среди заключенных?

— Нет… Думаю, нет.

— Вы не знали его в лицо? Или не видели в тот день?

— Не видел. Знать-то я его знал. Как я мог его не знать? Все его знали.

Миральес уверял, что такой человек, как Санчес Масас, не может остаться незамеченным в подобном месте: как и его товарищи, он много раз обращал на него внимание, когда тот выходил в сад с другими заключенными; он смутно помнил его толстые очки, горбатый еврейский нос, куртку из овчины, в которой Санчес Масас несколько дней спустя будет триумфально рассказывать перед франкистскими камерами о своих невероятных приключениях… Он замолчал, как будто воспоминания высосали из него все силы. Из здания долетало легкое звяканье приборов: я на секунду повернул голову и увидел, что телевизор выключен. Мы с Миральесом остались в саду одни.

— А потом?

Миральес перестал ковырять палкой землю и вдохнул чистейший полуденный воздух.

— Потом ничего, — последовал долгий выдох. — Я плохо помню, точнее, я тогда не очень понял, что происходит. Я услышал выстрелы, мы все побежали. И там, ближе к лесу, кто-то закричал, мол, заключенные удирают. Мы стали прочесывать местность. Не знаю, сколько это длилось. Время от времени мы слышали выстрел и понимали, что кого-то поймали. Но так-то меня не удивляет, что несколько чело-век ушло.

— Ушло двое.

— Говорю же — неудивительно. Там дождь начался и лес был густой. По крайней мере, мне так помнится. В общем, когда нам надоело искать (или кто-то приказал), мы вернулись в монастырь, дособирали свои манатки, а на следующий день двинули к границе.

— То есть вы считаете, что расстрела не было?

— Я такого не говорил, молодой человек. Я вам просто рассказываю, что видел, как я сам это прожил. А толковать — ваше дело, на то вы и журналист. К тому же вы ведь согласитесь, что если кто-то тогда и заслуживал расстрела — так это Санчес Масас? Если бы его и таких, как он, вовремя убрали, может, и войны бы никакой не было, вы так не считаете?

— Я вообще не считаю, что кто бы то ни было заслуживает расстрела.

Миральес неспешно повернулся и пристально посмотрел на меня своими разными глазами, как будто искал в моих глазах ответ на свое шутливое изумле-ние. Теплая улыбка (на мгновение я испугался, что она сейчас перетечет в приступ хохота) смягчила отвердевшие было черты.

— Так вы, оказывается, пацифист! — сказал он и положил руку мне на плечо. — С этого и надо было начинать! И, кстати, — держась за меня. — Он встал и показал палкой на вход. — Посмотрим, как вы уладите дело с сестрой Франсуазой.

Я не обратил внимания на его шуточку, но подумал, что мне вправду пора сворачиваться, и быстро сказал:

— Я хотел задать вам последний вопрос.

— Всего один? — И он другим, более высоким голосом обратился к монахине: — Сестра, журналист хочет задать мне последний вопрос.

— Прекрасно, — сказала сестра Франсуаза. — Но если вы будете долго на него отвечать, то останетесь без обеда, Миральес. — Она улыбнулась мне и добавила: — Может, вернетесь вечером?

— А действительно, молодой человек, — довольно поддакнул Миральес. — Приходите вечером, и продолжим разговор.

Мы договорились, что я приду к пяти, после тихого часа и упражнений по реабилитации. Вместе с сестрой Франсуазой я проводил Миральеса до столовой. «Не забудьте про сигареты», — прошептал он мне на прощание. Потом вошел в столовую и, садясь за стол между двумя старушками с белоснежными волосами, с заговорщицким видом подмигнул мне.

— Что вы ему дали? — поинтересовалась сестра Франсуаза, пока мы шли к выходу.

Я подумал, она имеет в виду запрещенную пачку сигарет, оттопыривавшую карман Миральеса, и покраснел.

— Дал?

— У него был такой счастливый вид.

— Ах, это. — Я с облегчением улыбнулся. — Мы говорили о войне.

— О какой войне?

— О войне в Испании.

— Я не знала, что Миральес был на войне.

Я хотел сказать, что Миральес был не на одной войне, а на многих, но не смог, потому что вдруг увидел, как Миральес, молодой, оборванный, пыльный, безымянный, идет через ливийскую пустыню к оазису Марзук и несет трехцветный флаг не своей страны, страны, которая — все страны разом, и одновременно это страна свободы, и существует она только потому, что четыре араба, негр и Миральес идут ради нее все вперед, и вперед, и вперед.

— Его кто-нибудь навещает? — спросил я у сестры Франсуазы.

— Нет. Сначала приезжал зять, вдовец его дочери. Но потом перестал, они, кажется, рассорились. У Миральеса сложноватый характер, но могу вас заверить, что сердце у него золотое.

Я слушал, как она рассказывает про эмболию, от которой у Миральеса несколько месяцев назад парализовало левую половину тела, и не мог отделаться от мысли, что сестра Франсуаза похожа на директрису сиротского приюта, которая пытается сбыть возможному родителю трудного ребенка. Я подумал, что Миральес, может, и не трудный ребенок, но уж точно сирота, и спросил себя, за чью память он будет цепляться после смерти, чтобы не умереть окончательно.

— Мы уж думали, не вытащим, — продолжала сестра Франсуаза, — но он очень хорошо восстановился: здоровье у него как у быка. Он, правда, очень страдает без сигарет и на бессолевой диете, но ничего, привыкнет. — Мы дошли до стойки, сестра Франсуаза улыбнулась краешком рта и протянула мне руку. — Значит, до вечера?

Перед выходом я взглянул на часы: всего двенадцать. Мне нужно чем-то занять пять часов. Я прошелся по шоссе де Дэ в поисках кафе с террасой, но не нашел: квартал представлял собой сетку широких пригородных улиц со сдвоенными коттеджами. Остановил первое же такси и попросил отвезти в центр. Меня высадили на полукруглой площади,