Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

как бы раскрывавшейся в сторону дворца герцогов Бургундских. Напротив дворца выпил два пива на террасе. С того места, где я сидел, была вида табличка с названием площади: Площадь Освобождения. Я сразу представил себе, как Миральес въезжает через Жантийи в Париж 24 августа 1944 года с первыми войсками союзников, на танке под названием «Гвадалахара», или «Сарагоса», или «Бельчите». Рядом сидела очень молодая пара и умилялась гримаскам и улыбкам розовощекого младенца; мимо текла река занятых, безразличных людей. Я подумал: «Ни один человек здесь не знает про кривого, умирающего старика, который курит тайком, а в данную минуту ест свой обед без соли в паре километров отсюда. И нет здесь ни одного человека, который не был бы перед ним в долгу». Я подумал: «Никто не вспомнит про него, когда он умрет». Снова увидел, как Миральес идет под флагом свободной Франции по бесконечному раскаленному ливийскому песку, идет к оазису Марзук, а люди идут по этой французской площади и по всем площадям Европы по своим делам и не знают, что их судьба и судьба цивилизации, от которой они отреклись, когда-то зависела только от того, сможет ли Миральес сделать следующий шаг вперед, и следующий, и следующий. И тогда я вспомнил Санчеса Масаса и Хосе Антонио, и мне подумалось, что, может, не так уж они и не правы, может, в последнюю минуту цивилизацию действительно спасает взвод солдат. Я подумал: «Только вот ни Санчес Масас, ни Хосе Антонио не могли себе представить, что в этот взвод будут входить не они сами и не такие, как они, а четыре араба, негр и токарь-каталонец, который оказался там случайно, не по своей воле, и помер бы со смеху, если бы кто-нибудь сказал ему, что он спасает нас всех в эти темные времена, и, возможно, как раз не зная, что в ту минуту судьба цивилизации зависела от него, он и спас ее, и спас нас, а наградой ему стала забытая комнатушка в бедном доме престарелых в неимоверно печальном городе в чужой стране, где ни один человек, кроме улыбчивой стройной монахини, даже не знавшей, что он был на войне, не станет по нему скучать».

Я пообедал в «Кафе Сентраль» на площади Гранжье, совсем рядом от того места, где сидел утром, выпил кофе и виски на рю де ла Пост, купил блок сигарет и вернулся в «Кувшинки». Еще не было пяти, когда Миральес провел меня в свое обиталище, и я с удивлением убедился, что это не унылая приютская комнатушка, которую я себе представлял, а чистая, прибранная, светлая квартирка. Я окинул взглядом кухню, ванную, спальню и маленькую гостиную с почти голыми стенами, двумя большими креслами, столиком и окном в пол, выходящим на балкон, залитый вечерним солнцем. В качестве приветственного подарка вручил хозяину дома блок сигарет.

— Не валяйте дурака, — сказал он, сорвал с блока целлофановую обертку и вытащил две пачки. — Куда мне, по-вашему, спрятать эту громадину? — Он вернул мне остаток блока. — Хотите растворимого кофе? Без кофеина, само собой. Настоящий мне запретили.

Я не хотел, но согласился. Наливая мне кофе, Миральес спросил, как мне квартирка, я сказал, мне очень нравится. Он рассказал, какие услуги (медицинские, рекреационные, культурные, гигиенические) предоставляет дом престарелых и какие упражнения ему нужно делать ежедневно для реабилитации. Я взял чашки, чтобы отнести в гостиную, но Миральес жестом остановил меня, открыл нижний шкафчик, гибко, словно гуттаперчевый мальчик, залез в него и триумфально извлек фляжку.

— Без этого, — заметил он, плеская в каждую чашку, — такую бурду пить невозможно.

Он вернул фляжку на место, и мы уселись в креслах пить кофе. По первому же глотку я понял, что Миральес щедро разбавил его коньяком.

— Ну, командуйте, — сказал он бодро, почти польщенно, откидываясь в кресле и помешивая кофе. — Будем продолжать допрос? Предупреждаю, я уже рассказал все, что знал.

И вдруг мне стало стыдно дальше его расспрашивать и захотелось сказать Миральесу, что я и без всяких интервью сидел бы с ним, болтал и пил кофе. На секунду мне показалось, что я и так уже знаю про Миральеса все, что мне нужно знать, и я почему-то вдруг вспомнил Боланьо и ту ночь, когда он увидел, как Миральес танцует с Лус пасодобль под навесом дома на колесах, и понял, что его время в кемпинге подошло к концу. Одновременно я подумал про Боланьо, про свою книгу, про «Солдат Саламина», про Кончиту и про то, как долго я разыскивал человека, который спас Санчеса Масаса, и пытался разгадать значение его взгляда и его крик в лесу, разыскивал человека, который шестьдесят лет назад в саду импровизированной тюрьмы танцевал пасодобль, так же как Миральес и Лус танцевали другой или, может, тот же самый пасодобль в пролетарском кемпинге в Кастельдефельсе, под навесом импровизированного дома. И я не стал спрашивать. Просто сказал, как будто сообщил какой-то неизвестный факт:

— Санчес Масас выжил во время расстрела. — Миральес спокойно кивнул, смакуя кофе с коньяком. — Выжил благодаря одному человеку. Солдату Листера.

И рассказал ему всю историю. Когда я замолчал, Миральес поставил пустую чашку на столик, не вставая с кресла, немного наклонился вперед, открыл балкон и посмотрел на улицу.

— История как из книжки, — сказал он ровным тоном и вытащил сигарету из утренней, начатой пачки.

Я вспомнил Микела Агирре и сказал:

— Возможно. Но на любой войне полно историй как из книжки, правда?

— Только для тех, кто сам не воюет. — Он выпустил клуб дыма и сплюнул крошку табака. — Только для тех, кто эти истории рассказывает. Для тех, кто идет на войну рассказывать про нее, а не воевать. Как звали того американского писателя, который вошел в Париж…?

— Хемингуэй.

— Точно, Хемингуэй. Тот еще клоун!

Миральес замолчал. Он отстраненно смотрел на медленные-премедленные волны дыма в неподвижном воздухе за дверью балкона, через которую долетал прерывистый шум машин.

— А вот эту историю про солдата Листера, — начал он, поворачиваясь ко мне: правая половина лица снова стала похожа на камень, выражение левой было неуловимым — то ли безразличие, то ли разочарование, то ли скука, — кто вам рассказал?

Я пояснил, как было дело. Миральес кивал и складывал губы бантиком, слегка насмешливо. При этом было очевидно, что жизнерадостность, с которой он встретил меня вечером, улетучилась. Надо было продолжать, но я не знал как. Миральес меня опередил.

— А скажите, вам ведь наплевать