Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

рассказывает про свою жизнь, поэтому мы некоторое время говорили про дом престарелых, про «Морскую звезду», про Боланьо. Я убедился, что рассудок у него более чем здравый, а память ясная, и, рассеянно слушая, вдруг подумал, что мой отец, будь он жив, был бы ровесником Миральеса; это показалось мне любопытным — а еще любопытнее, что я вдруг подумал об отце именно в этом месте и в это время. Подумал, что, хоть и прошло больше шести лет с его кончины, отец не умер, потому что кто-то о нем еще помнил. А потом подумал, что это не я его вспоминаю, а он сам цепляется за мою память, чтобы не умереть окончательно.

— Но вы ведь здесь не за этим, — осекся вдруг Миральес. Мы давно докурили. — Вы приехали поговорить про Эль-Кольель.

Я не знал, с чего начать, и потому спросил:

— Так вы, значит, вправду были в Эль-Кольеле?

— Конечно был. Не прикидывайтесь дурачком: если б я там не бывал, вы бы сейчас тут не сидели. Был. Неделю, может, две, не больше. В январе тридцать девятого. Я хорошо помню, потому что тридцать первого января перешел границу, такое не забывается. Не знаю только, зачем мы там столько времени просидели. Мы — в смысле, остатки Пятого корпуса армии Эбро. Бóльшая часть прошла всю войну. С самого лета мы отстреливались без перерыва, а потом фронт поплыл, и пришлось нам срочно утекать к границе, а мавры и фашисты шли за нами по пятам. И вдруг, в одном шаге от Франции — приказ остановиться. Поначалу мы даже обрадовались — хоть передохнем, но с чего вдруг такая милость, все равно не понимали. Поползли слухи. Кто-то говорил, Листер готовится защищать Жирону, или контрнаступление будет, или еще что. Но какое там: у нас ни оружия же не было, ни боеприпасов, ни продовольствия. Армии, по сути, не осталось — так, толпа оголодавших оборванцев шлялась по лесам. Но, повторюсь, хоть отдохнули. Вы, наверное, в Эль-Кольеле бывали?

— Один раз.

— Это недалеко от Жироны, под Баньолесом. У нас кого-то в Баньолесе как раз оставили, других распределили по деревням, а я попал к тем, кого отправили в Эль-Кольель.

— Зачем?

— Не знаю. Думаю, тогда тоже никто не знал — зачем. Понимаете, там черт знает что творилось, вселенский хаос, спасайся кто может. Все кругом отдавали приказы, но никто не выполнял. Люди дезертировали при первой же возможности.

— А вы почему не дезертировали?

— Я? — Миральес уставился на меня так, будто его мозг никак не мог обработать этот вопрос. — Да сам не знаю. В голову просто не пришло. В такой обстановке плохо думается, знаете ли. Да и куда бы я пошел? Родители мои умерли, брат тоже был на фронте… Смотрите! — Он бодро махнул палкой, словно непредвиденное обстоятельство избавило его от необходимости отвечать на трудный вопрос. — Вон они.

Мимо нас, за решеткой, отделявшей сад дома престарелых от рю де Комбот, шла группа детсадовцев в сопровождении двух воспитательниц. Я пожалел, что перебил Миральеса, потому что мой вопрос (или его неспособность ответить, или действительно детсадовцы), казалось, отключил его от собственных воспоминаний.

— Точны как часы, — констатировал Миральес. — У вас есть дети?

— Нет.

— Не любите детей?

— Люблю, — сказал я и подумал о Кончите. — Но своих нет.

— Я тоже люблю, — сказал Миральес и показал палкой в середину вереницы. — Вы поглядите на того бутуза, в шапке.

Некоторое время мы молча смотрели на детей. Я мог бы и промолчать, но зачем-то решил выдать глупость:

— Они всегда кажутся счастливыми.

— Вы невнимательно смотрите, — поправил меня Миральес. — Они никогда не кажутся счастливыми. Но они всегда счастливы. Как и мы. Просто ни они, ни мы не понимаем.

— В каком смысле?

Миральес впервые улыбнулся.

— Ну, мы ведь живы, да? — Он встал, опираясь на палку. — Вот и обедать пора.

Пока мы шли обратно к зданию, я сказал:

— Так вы рассказывали про Эль-Кольель.

— А у вас не найдется еще сигаретки?

Я отдал ему всю пачку, словно подкупил. Он убрал ее в карман и спросил:

— На чем я остановился?

— Вы сказали, там черт знает что творилось

— Точно. — Он с легкостью вернулся к рассказу. — Вообразите себе: там были мы, остатки батальона — нами, кстати, командовал капитан-баск, приличный человек, не помню уже, как звали, нашего-то командира убило снарядом, когда мы выбирались из-под Барселоны, — были гражданские, карабинеры, свишники. Всяких полно. Думаю, никто не знал, какого ляда мы там делаем. Видимо, ждали приказа переходить границу — а что нам еще оставалось?

— Вы разве заключенных не охраняли?

Он скептически скривился.

— Более или менее.

— Как это — более или менее?

— Охраняли, конечно, — неохотно протянул он. — Я имею в виду, вообще-то это было дело карабинеров. Но иногда, когда заключенных выпускали на прогулку или еще зачем-то, нам приказывали от них не отходить. Если вы это имеете в виду под «охраной», то да, получается, охраняли.

— А вы знали, кто эти заключенные?

— Мы знали, что это всякие шишки. Епископы, военные, фалангисты из пятой колонны. Такого ранга.

Мы преодолели дорожку в обратном направлении; старики, прежде гревшиеся на солнышке, повставали с шезлонгов и, собравшись в группки, беседовали у дверей здания и в зале, где все еще работал телевизор.

— Еще рано, пускай сначала все войдут. — Миральес взял меня под руку, и мы с ним присели у пруда. — Так вы хотели поговорить про Санчеса Масаса, да? — Я кивнул. — Говорили, он хороший писатель. А вы как думаете?

— Хороший писатель второго ряда.

— Как это?

— Хороший, но не великий.

— Значит, можно одновременно быть хорошим писателем и записной сволочью. Вот ведь оно как, да?

— Вы знали, что Санчес Масас сидит в Эль-Кольеле?

— Конечно! Как было не знать? Самая крупная рыба. Мы все знали. Все про него слышали и достаточно про него знали — я имею в виду, что по его вине и по вине других четырех-пяти типов, таких как он, случилось то, что случилось. Не уверен, но мне кажется, к тому времени, как его привезли в Эль-Кольель, мы уже там были.

— Возможно. Санчес Масас попал туда за пять дней до расстрела. Вы сказали, что перешли границу тридцать первого января. Расстрел был тридцатого.

Я уже собирался