Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
— Я вас ждал раньше, — произнес через некоторое время Миральес со вздохом, не отводя взгляда от телевизора, — Что-то вы поздно приехали.
Я посмотрел на его каменный профиль, на редкие седые волосы, на щетину, пробивавшуюся, словно крохотный белесый подлесок вокруг безобразной просеки шрама, квадратный нос, упрямый рот, упрямый подбородок, выдающийся осенний живот, чуть не прорывающий рубашку, могучие, усеянные пятнами руки, сложенные на белой палке.
— Поздно? — переспросил я.
— Скоро обед.
Я промолчал. На экране теперь выстроились какие-то бытовые приборы; если не считать законсервированного неутомимого голоса ведущего и звуков уборки из коридора, в зале царила абсолютная тишина. Женщина в трех или четырех креслах от Миральеса так и сидела неподвижно, оперев щеку на хрупкую руку в голубых венах; мне показалось, она спит.
— Скажите, Хавьер, — проговорил Миральес так, будто мы давно беседовали, а потом решили помолчать, — вы любите телевидение?
— Да, — сказал я и обратил внимание на пучки белесых волос, выглядывающие у него из ноздрей. — Но смотрю редко.
— А я вот совсем не люблю. Но смотрю постоянно: конкурсы, репортажи, фильмы, концерты, новости, все подряд. Знаете, я тут уже пять лет живу, и это все равно что находиться вне мира. Газеты нагоняют на меня скуку, радио слушать я давно перестал, а благодаря телевизору узнаю, что в мире делается. Взять, к примеру, эту передачу, — чуть приподняв палку, он указал на телевизор. — В жизни такой белиберды не видел: люди должны угадать, сколько стоит какая-то вещь. Кто угадает, того и вещь. Но вы посмотрите, как они рады, как смеются. — Миральес умолк, видимо, чтобы дать мне время самому оценить точность его наблюдений. — Теперь люди гораздо счастливее, чем в мои времена; это вам любой старик скажет. Поэтому каждый раз, когда я слышу, как старики ругают будущее, я знаю, что они просто пытаются утешиться — им-то этого будущего уже не видать. А каждый раз, как какой-нибудь интеллектуал ругает телевидение, я знаю, что передо мной кретин.
Он слегка привстал, повернулся ко мне всей своей тушей престарелого гладиатора и уставился зелеными, до странности разными глазами: правый — невыразительный, прикрытый шрамом; левый — широко распахнутый, пытливый, почти ехидный. И тогда я увидел, что каменное у Миральеса не все лицо, как я сначала подумал, а только половина, пораженная шрамом, — вторая была живой, подвижной. На минуту у меня создалось впечатление, что в одном теле уживаются два человека. Слегка робея от близости Миральеса, я задался вопросом: ветераны Саламинского сражения выглядели так же? Как старые, потрепанные, сбитые дальнобойщики?
Миральес спросил:
— Вы курите?
Я попытался достать пачку из кармана пиджака, но он остановил меня.
— Не здесь, — опершись на подлокотник и палку и решительно отвергнув мою помощь («Не надо, не надо, я сам попрошу, когда понадобится»), он с трудом встал и скомандовал: — Пойдемте-ка прогуляемся.
Когда мы переступали порог сада, из коридора появилась монахиня лет сорока, смуглая, улыбчивая, стройная, в белой рубашке и серой юбке.
— Сестра Доминика сказала, что у вас гости, Миральес, — сказала она и протянула мне бледную костлявую руку. — Меня зовут сестра Франсуаза.
Я пожал ей руку. С явной неловкостью, будто его застукали за чем-то неблаговидным, Миральес нас представил. Оказалось, что сестра Франсуаза — директриса заведения.
— Хавьер работает в газете, — добавил Миральес. — Он приехал взять у меня интервью.
— Правда? — сестра Франсуаза разулыбалась. — О чем?
— Да так, — ответил Миральес, делая мне страшные глаза, чтобы я выходил уже в сад. Я повиновался. — Про одно убийство, которое случилось шестьдесят лет назад.
— Вот и прекрасно! — весело сказала сестра Франсуаза. — Пора вам уже признаться в своих преступлениях.
— Ну вас к черту, сестра, — отрезал Миральес и вышел. — Видите, как все обернулось, — проворчал он, пока мы шли по кромке пруда, покрытого ковром кувшинок, удаляясь от стариков на шезлонгах, — всю жизнь боролся со святошами и монашками, а теперь сам живу у монашек, которые мне даже курить не дают. Вы верующий?
Теперь мы шагали по дорожке, обрамленной живой изгородью из самшита. Я задумался о высокой горделивой женщине, которую видел утром в церкви Нотр-Дам, как она зажигала свечку и писала молитву, но ответить не успел. Миральес сказала:
— Глупости это все. Сейчас верующих нет, разве вон только монашечки. Я тоже, знаете ли, не верю. Воображения не хватает. Когда помру, хотелось бы, конечно, чтобы кто-то сплясал на моей могиле. Так будет веселее, правда? Но сестра Франсуаза вряд ли одобрит, так что, думаю, отслужат мессу и дело с концом. Тоже неплохо. Вам понравилась сестра Франсуаза?
Не зная, нравится ли она Миральесу, я предпочел осторожно сказать, что еще не успел составить мнение о ней.
— Да я не спрашиваю про мнение, — ответил Миральес. — Я спрашиваю, понравилась она вам или нет. По секрету скажу вам, что мне она очень нравится. Красивая, милая, умная. Молодая. Чего еще желать от женщины? Не была бы она монашкой, я бы уже давно ущипнул ее за задницу. Но с монашкой такая хрень не пройдет.
Мы прошли мимо въезда в подземный паркинг, свернули с дорожки и взобрались — Миральес с неожиданной легкостью, помогая себе палкой, а я за ним, каждую секунду опасаясь упасть, — на миниатюрную насыпь, за которой оказался газон и деревянная скамейка с видом на вялое движение по рю де Комбот и сдвоенные дома на той стороне улицы. Мы сели на скамейку.
— А вот теперь, — сказал Миральес, ставя палку рядом с собой, — можно и покурить.
Я дал ему сигарету, поднес зажигалку, закурил сам. Миральес курил с наслаждением, глубоко затягиваясь.
— В доме престарелых запрещено курить? — спросил я.
— Да нет, конечно. Просто там почти никто не курит. А лично мне запретили после эмболии. Можно подумать, одно с другим связано. Но я иногда захаживаю на кухню, стреляю сигаретку у повара и выкуриваю у себя или здесь. Как вам вид?
Я не хотел сразу же начинать расспросы, наоборот, мне было интересно послушать, как он сам
