Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
— Вот именно поэтому…
— Помолчите и послушайте, молодой человек, — оборвал он меня. — Думаете, меня кто-нибудь поблагодарил? А я вам отвечу: никто. Ни разу в жизни никто мне не сказал «спасибо» за то, что я молодость положил за вашу сраную страну. Ни одна собака. Ни слова. Ни жеста. Ни письма. Ничего. А теперь, шестьдесят лет спустя, являетесь вы со свой вонючей газеткой, или книгой, или с чем там и спрашиваете, участвовал ли я в расстреле. А чего бы вам меня напрямую в убийстве не обвинить?
«Из всех историй история Испании, — подумал я, слушая Миральеса, — едва ли не самая печальная, ведь у нее плохой конец». Подумал: «Плохой конец?» Подумал: «На хрен этот ваш переход к демократии!» И сказал:
— Мне жаль, что вы меня превратно поняли, сеньор Миральес…
— Миральес, блять! Миральес! — проревел Миральес. — Никто никогда не обращался ко мне «сеньор Миральес». Меня зовут Миральес, просто Миральес. Понятно?
— Да, сеньор Миральес. То есть да, Миральес. Но повторяю: у нас с вами вышло недоразумение. Если вы позволите, я сейчас все объясню. — Миральес молчал, и я продолжил: — Несколько недель назад Боланьо рассказал мне вашу историю. А я тогда как раз забросил книгу про Рафаэля Санчеса Масаса. Вы слышали про такого?
Миральес ответил не сразу, но в его голосе не было и тени сомнения.
— Конечно. Вы имеете в виду фалангиста, да? Друга Хосе Антонио.
— Точно. Санчесу Масасу удалось избежать расстрела в Эль-Кольеле. Моя книга была про него, про тот расстрел и про людей, которые помогли Санчесу Масасу выжить после побега. А еще про солдата Листера, который спас ему жизнь.
— А я-то тут при чем?
— Еще один спасшийся написал воспоминания. Книга называется «Меня расстреляли красные».
— Ничего себе названьице!
— Да, хотя книга хорошая, потому что подробно рассказывает о событиях в Эль-Кольеле. Но у меня нет версии событий, рассказанной республиканцем, а без нее моя книга получается однобокой. Когда Боланьо поведал мне вашу историю, я подумал, возможно, вы находились в Эль-Кольеле во время расстрела и можете дать мне эту версию. Это все, чего я хочу: поговорить с вами и выслушать вашу версию. Ничего больше. Обещаю, что не опубликую ни строчки, не согласовав с вами.
Миральес снова мелко задышал, и снова в его дыхание ворвались обрывки разговора на французском. А потом голос у него стал прежним, как в начале звонка: я понял, что мое объяснение его успокоило.
— Как вы меня нашли?
Я рассказал. Миральес добродушно рассмеялся.
— Послушайте, Серкас, — сказал он. — Или мне звать вас «сеньор Серкас»?
— Зовите меня Хавьер.
— Так вот, Хавьер. Знаете, сколько лет мне недавно исполнилось? Восемьдесят два. Я старый усталый человек. У меня была жена, а теперь нет. У меня была дочь, а теперь нет. Я восстанавливаюсь после эмболии. Мне недолго осталось, и я хочу только одного: чтобы мне дали дожить жизнь в покое. Поверьте мне: эти истории уже никому не интересны, даже нам, участникам. Когда-то были — но уже нет. Кто-то решил, что их нужно забыть, и знаете, что я вам скажу? Скорее всего, этот кто-то был прав. К тому же половина из них — это невольное вранье, а вторая половина — вранье намеренное. Вы человек молодой. Поверьте, я благодарен вам за звонок, но прислушайтесь ко мне, бросьте эти глупости и займитесь чем-то более полезным.
Я пытался его уговорить, но безрезультатно. Перед тем как повесить трубку, Миральес попросил передать привет Боланьо: «Скажите, что мы с ним увидимся в Стоктоне». — «Где?» — «В Стоктоне. Так и скажите. Он поймет».
Кончита чуть не умерла от радости, когда я сказал ей по телефону, что нашел Миральеса, и чуть не умерла от возмущения, когда я сказал, что не поеду к нему.
— После всего, что мы провернули?! — бушевала она.
— Он не хочет, Кончита. Его тоже можно понять.
— Тебе какая разница, хочет он или не хочет?!
— Кончита, я тебя очень прошу.
Мы поспорили. Я переубеждал ее. Она переубеждала меня.
— Послушай, — сказала она наконец, — позвони хотя бы Боланьо. Меня ты никогда не слушаешь, но он тебя уговорит. Если ты не позвонишь, я сама позвоню.
И я позвонил: отчасти потому, что и так собирался, отчасти чтобы избежать звонка Кончиты. Рассказал про наш разговор с Миральесом и что старик наотрез отказался, чтобы я к нему приезжал. Боланьо промолчал. Тогда я вспомнил, что Миральес велел ему передать.
— Вот ведь старикан! — посмеиваясь, пробормотал Боланьо себе под нос. — Помнит!
— Что это значит?
— Что? Стоктон?
— Конечно Стоктон! Что же еще?!
Боланьо невыносимо долго молчал, а потом ответил вопросом на вопрос:
— Ты видел фильм «Жирный город»? — Я ответил утвердительно. — Миральес очень любил кино, — продолжал Боланьо, — ставил себе под навесом автодома телевизор и смотрел. А иногда ходил в центр Кастельдефельса и три фильма подряд заглатывал, все, что в кинотеатре шло. Я обычно в свой выходной ездил в Барселону, но однажды встретил его на набережной в Кастельдефельсе, мы выпили по орчате, и он предложил сходить в кино. Планов у меня особых не было, и я согласился. Теперь-то, конечно, трудно представить, что в курортном городке показывали фильм Хьюстона, но тогда времена были другие. В оригинале картина называется «Fat City». Получается, что-то вроде «Город возможностей», «Замечательный город» или даже «Супергород». Так вот: это суперсарказм! Потому что Стоктон, город из этого фильма, — хуже не придумаешь, и нет там никаких возможностей, кроме одной — возможности провала. Абсолютного, ужасного провала. Любопытно: почти во всех фильмах про боксеров рассказывается история успеха и падения главного героя, как он всего добивается, а потом падает на дно, и все его забывают. Но только не здесь: в «Жирном городе» оба главных героя, и старый, и молодой боксеры, с самого начала успеха и не нюхали — как и все, кто их окружает, например старый, поби-тый жизнью боксер-мексиканец, помнишь, который еще писает кровью перед тем, как подняться на ринг, и почти в полной темноте, один, приходит на стадион и уходит. Так вот, после кино мы пошли в бар, и сели там пить пиво за стойкой, и долго сидели и болтали, а перед нами висело большое зеркало, и в нем отражался весь бар и мы — ни дать
