Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

лекции, произносил речи и выступал по радио, при каждом появлении на публике туманно упоминал об эпизодах своего долгого заточения и с беззаветной верой клялся положить все свои силы на службу новому режиму. Хотя с тех самых пор, как на следующий день после приезда из Кан-Пижема он начал захаживать в кабинет к Дионисио Ридруэхо, начальнику Отдела прессы и пропаганды, где постоянно собирались старые и новые представители интеллектуального крыла Фаланги, Санчес Масас мог бы уловить скрытые за приподнятой атмосферой поверхностного братства опасения и подозрения, которые у триумфаторов вызывала хитрость Франко и три года конспиративных собраний в тылу. Мог бы уловить, но не уловил. Видимо, не захотел. Этому легко найти объяснение: обретя свободу, Санчес Масас зажил в мире, где все его желания мгновенно сбывались, и не представлял себе, что Испания при Франко хоть на йоту будет отличаться от идеальной страны, где обитал в ту пору он сам, хотя некоторые его старые товарищи по Фаланге смотрели на положение дел иначе. Начиная с издания Указа об объединении от 19 апреля 1937 года, настоящего «государственного переворота наоборот» (как его несколько лет спустя назвал Ридруэхо), согласно которому все политические силы, поддержавшие мятежников, должны были слиться в одну партию под командованием Генералиссимуса, старая гвардия Фаланги начала догадываться, что фашистская революция, о которой они мечтали, не наступит никогда, поскольку взрывоопасный коктейль ее доктрины — блестящая, но несбыточная демагогическая амальгама, составленная из приверженности традиционным ценностям и настоятельной необходимости в глубоких изменениях социальной и экономической структуры страны, страха среднего класса перед пролетарской революцией и иррационального витализма в ницшеанском духе, который буржуазному vivere cauto противопоставлял романтическое vivere pericoloso [27], — выльется в пресную ханжескую бурду, предсказуемую и консервативную. К 1937 году Фаланга оказалась обезглавлена после смерти Хосе Антонио, укрощена как идеология и аннулирована как автономный аппарат власти, и Франко получил возможность использовать ее риторику, ритуалы и прочие внешние фашистские проявления в качестве инструментов для уравнивания своего режима с режимами гитлеровской Германии и Италии Муссолини (от которых он получил, получал и надеялся в будущем получать значительную помощь), но также (в полном соответствии с давними опасениями Хосе Антонио) и в качестве «чисто вспомогательного элемента для столкновений, штурмового отряда реакции, молодежного ополчения, обреченного маршировать перед угнездившимися во власти химерами». Все в те годы ослабляло изначальную Фалангу — от Франко, превратившего ее в костыль, до того немаловажного факта, что в годы войны ее ряды пополнялись не только идеологическими сторонниками, но и людьми, стремившимися таким образом смыть республиканское прошлое. С учетом этих обстоятельств всем «старорубашечникам» рано или поздно пришлось столкнуться с довольно прозрачной дилеммой: заявить о вопиющем расхождении между их политическим проектом и тем, что воцарился в новом государстве, или с наименьшими потерями подстроиться под сложившуюся ситуацию и урвать на пиру власти все, что получится урвать. Разумеется, между двумя этими полюсами умещалось бесконечное множество промежуточных позиций, но, по правде говоря, несмотря на уверения в собственной безупречной честности задним числом, почти никто, кроме Ридруэхо — который часто ошибался в жизни, но всегда оставался чистым, смелым и кристально порядочным человеком, — не выбрал первый вариант.

Не выбрал, конечно же, и Санчес Масас. Ни сразу после войны, ни потом. Но 9 апреля 1939 года, за 18 дней до того, как Пере Фигерас и восемь его односельчан из Корнелья-де-Терри угодили в жиронскую тюрьму, и в тот самый день, когда Рамон Серрано Суньер — министр внутренних дел, свояк Франко и главный представитель фалангистов в правительстве — устроил и лично провел чествование Санчеса Масаса в Сарагосе, у последнего еще не было ни единого повода усомниться, что новый режим стремится выстроить не ту же самую страну, что стремился выстроить он сам. А еще он не подозревал, что Жоаким Фигерас и Даниэл Анжелатс тоже находятся в Сарагосе. Они приехали меньше месяца назад проходить там военную службу и вдруг услышали по радио, что Санчес Масас остановился в Гранд-отеле и нынче произнесет речь перед руководством арагонской Фаланги. Отчасти из любопытства, отчасти в надежде, что влияние Санчеса Масаса несколько облегчит тяготы их, рядовых, казарменного быта, Фигерас с Анжелатсом явились в Гранд-отель и сообщили метрдотелю, что они друзья Санчеса Масаса и желают его видеть. Фигерас прекрасно помнит этого благостного тучного метрдотеля в синем мундире с золотыми кистями и позументами, переливавшимися в свете хрустальной люстры в холле, где сновали затянутые в форму военачальники, и насмешливо-изумленное выражение, с каким он рассматривал двух явных деревенщин в солдатских обносках. В конце концов он сказал, что Санчес Масас отдыхает у себя в номере и велел не беспокоить и никого к нему не пускать.

— Но можете подождать здесь, — с затаенным злорадством добавил он, указывая на стулья. — Когда он спустится, вы прорвете кордон фалангистов и поздороваетесь. Если он вас узнает — прекрасно, ну а если не узнает… — и тут он с улыбочкой провел указательным пальцем по горлу.

— Мы подождем, — горделиво оборвал его Фигерас и потащил Анжелатса к стульям.

Они просидели там почти два часа, и чем дальше, тем больше их пугали слова метрдотеля и угнетала неслыханная роскошь отеля, а также удушливая фашистская атрибутика, которой украсили холл. Когда кругом замелькали синие рубашки и красные береты и зазвучали военные приветствия, Фигерас и Анжелатс уже отказались от изначального намерения и решили немедленно возвращаться в казарму, не дожидаясь Санчеса Масаса. Они еще не успели выйти, когда цепочка фалангистов, выстроившихся между лестницей и вращающейся дверью, двинулась им навстречу, и чуть позже поверх их голов Жоаким и Даниэл мельком, в последний раз в жизни увидели узнаваемый еврейский профиль человека, с наигранной статью кондотьера скользившего по морю красных беретов под лесом вытянутых вверх рук, обласканного властью человека, который три месяца назад, совершенно раздавленный своим тряпьем, своей слепотой, усталостью, лишениями и страхом, умолял их о помощи на далеком лугу, человека, который так и не отплатил за услугу двум своим друзьям из леса.

Чествование в Сарагосе, в ходе которого Санчес Масас произнес «Речь на Великую субботу», — в ней он страстно призывал товарищей-фалангистов блюсти дисциплину и беспрекословно подчиняться Каудильо, поскольку, по всей видимости, догадывался об опасности ослушания, — составляло лишь малую часть напряженной повестки иерарха в те месяцы. Ледесму Рамоса, Хосе Антонио и Руиса де Альду расстреляли в начале войны, а значит, Санчес Масас оказался самым старым из живущих фалангистов, и это, плюс крепкая дружба с Хосе Антонио и решающая роль в первоначальной Фаланге, обеспечило ему более