Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

высокое, чем у товарищей по партии, место, а также подсказало Франко, что обращаться с Санчесом Масасом следует обходительно, чтобы завоевать его доверие и с его помощью сгладить шероховатости в отношениях с наименее сговорчивыми фалангистами. Эта эффективнейшая завлекательная стратегия, более всего похожая на грандиозную взятку синекурами и лестью — вот уж в этом искусстве Франко, надо отдать ему должное, добился невероятного мастерства, что отчасти и обеспечило ему пожизненную власть, — достигла высшей точки в августе 1939 года, когда было сформировано первое послевоенное правительство и Санчес Масас, с мая занимавший должность национального делегата Внешней службы Фаланги, стал в нем министром без портфеля. К министерским обязанностям, однако, его жизнь не сводилась, и относился он к ним, видимо, не слишком серьезно; во всяком случае, они никак не мешали его вновь расцветшему писательскому призванию: в тот период он часто публиковался в газетах и журналах, участвовал в тертулиях, публично читал свои тексты, а в 1940 году вместе со своим другом Эухенио Монтесом был избран в Королевскую академию испанского языка в качестве «рупора поэзии и революционного языка Фаланги», по выражению газеты «АБС». Санчес Масас был человек тщеславный, но не глупый, и тщеславие не перевешивало в нем гордости: он прекрасно понимал, что академиком стал не за литературные, а за политические заслуги, а потому никакой вступительной речи произносить не стал. Вероятно, и дру-гие факторы повлияли на это решение, истолкован-ное большинством как элегантный жест презрения к мирской славе со стороны писателя. Так же поняли и другой эпизод из его жизни, благодаря которому за Санчесом Масасом до конца его дней закрепилась слава равнодушного к суете, апатичного аристократа, — хотя в этом случае подобное толкование более рискованно.

Легенда, которую не передавал из уст в уста только ленивый, гласит, что в конце июля 1940 года Франко, устав от того, что Санчес Масас вечно прогуливает заседания Совета министров, ткнул пальцем в пустое пространство, не занятое писателем, и сказал: «Сделайте милость, унесите уже отсюда этот стул». Через две недели Санчеса Масаса освободили от должности, но это, если верить той же легенде, его не огорчило. Истинные причины отставки не ясны. Некоторые современники утверждают, что Санчес Масас, чей пост министра без портфеля не предполагал реальных обязанностей, умирал от скуки на заседаниях Совета, потому что был не способен заинтересоваться бюрократическими и административными делами, а такие как раз и занимают бóльшую часть времени политика. Другие уверяют, что умирал от скуки как раз Франко, потому что Санчес Масас все время доставал его многомудрыми разглагольствованиями на самые причудливые темы (вроде причин поражения персидского флота в битве при Саламине или правильного обращения с рубанком), и в конце концов Генералиссимус решил избавиться от бесполезного, эксцентричного и своенравного литератора, игравшего в правительстве едва ли не декоративную роль. Есть и такие, кто объясняет бездеятельность Санчеса Масаса, фалангиста, верного истинным идеалам партии, разочарованием. Все сходятся на том, что прошение об отставке он подавал неоднократно, и его не принимали, пока постоянное отсутствие на министерских встречах по странным неуважительным причинам не сделало эту отставку фактической. С какой стороны ни посмотри, легенда эта льстит Санчесу Масасу, поскольку представляет его человеком цельным и неохочим до соблазнов власти. Скорее всего, у нее нет никаких действительных оснований.

Журналист Карлос Сентис, в ту пору личный секретарь писателя, говорит, что Санчес Масас пере-стал ходить на заседания Совета министров просто потому, что его перестали звать. По словам Сентиса, неудобные и несвоевременные высказывания Сан-чеса Масаса о проблеме Гибралтара, а также антипатия, которую испытывал к нему всемогущий Серрано Суньер, заслужили ему опалу. Эта версия кажется мне достойной доверия не только потому, что Сентис в течение года, пока длилась министерская карьера Санчеса Масаса, был самым близким его человеком, но и потому, что логично предположить: Серрано Суньер увидел в промахах Санчеса Масаса — кото-рый не раз интриговал против него, чтобы добиться благосклонности Франко, как в прежние годы интриговал против Хименеса Кабальеро, чтобы добиться благосклонности Хосе Антонио, — идеальную возможность избавиться от того, кто в качестве самого старого из «старорубашечников» мог представлять угрозу для его, Серрано Суньера, авторитета и подрывать его влияние на ортодоксальных фалангистов и самого Каудильо. Сентис утверждает, что после отставки Санчес Масас был лишен министерского жалованья и оказался фактически заперт в доме в районе Висо, особнячке на улице Серрано, который много лет назад купил пополам со своим другом, коммунистом Хосе Бергамином. Особнячок, к слову, до сих пор принадлежит семье Санчеса Масаса. Финансовое положение было едва ли не отчаянным, и в декабре, когда негласный домашний арест без объяснений сняли, Санчес Масас решил поехать в Италию и попросить помощи у родственников жены. Проезжая через Барселону, он остановился у Сентиса. Сентис не помнит подробностей тех дней и душевного состояния Санчеса Масаса, зато помнит, что в самое Рождество, после семейного ужина, писателю поступил звонок, который многое изменил: одна из родственниц сообщила ему, что его тетя Хулия Санчес только что скончалась и оставила ему немаленькое наследство, в том числе дворец и несколько усадеб в Кории, в провин-ции Касерес.

«Раньше ты был политик и писатель, — говорил ему в те годы Агустин де Фоша, — а теперь ты просто миллионер». Фоша и сам был политиком, писателем, миллионером и одним из немногих друзей, которых Санчес Масас за годы жизни не растерял. Кроме того, он отличался остроумием и, как многие остроумные люди, часто оказывался прав. После получения тетушкиного наследства Санчес Масас занимал несколько должностей — был членом Политического совета Фаланги, представителем в Кортесах и даже некоторое время председателем Попечительского совета музея Прадо, — но все они не давали настоящей власти, носили скорее показной характер, едва ли требовали больших усилий, и с середины 40-х Санчес Масас стал потихоньку избавляться от них, как от докучливого балласта, а со временем и вовсе исчез из общественной жизни. Это отнюдь не значит, что в 40-е и 50-е Санчес Масас занял по отношению к франкизму позицию молчаливого оппозиционера: да, он, несомненно, презирал посредственность и топорность, привнесенную этим режимом в испанскую жизнь, но не чувствовал себя чужим, вполне охотно пел самые беззастенчивые дифирамбы тирану, а при случае и его супруге (которую в узком кругу поносил за глупость и дурной вкус) и, конечно, не жалел, что вложил все силы в разжигание войны, которая разрушила законную республику, но не смогла установить столь желанное ему грозное правление поэтов и кондотьеров — вместо них у власти оказались плуты, болваны и фарисеи. «Я не раскаиваюсь и не забываю», —