Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
Сцена такая:
На вторую ночь из четырех, что они провели вместе в амбаре, Анжелатс проснулся от шума. Он подскочил и увидел, что Жоаким Фигерас мирно спит рядом с ним, зарывшись в сено и укутавшись в одеяло, а вот Пере и Санчеса Масаса в амбаре нет. Он уже хотел встать (или разбудить более решительного и смелого Жоакима), когда услышал их голоса и понял, что они-то его и разбудили: это был шепот, но он явственно долетал до Анжелатса в кристальной тишине амбара; за приоткрытой дверью, почти на уровне земли, в темноте мерцали два сигаретных огонька. Он подумал, что Пере и Санчес Масас вышли, чтобы не курить рядом с сеновалом, не определил без часов, который час, прикинул, что они, наверное, уже давно разговаривают, потом снова растянулся и попробовал уснуть, но не смог. Лежа с открытыми глазами, стал следить за ходом беседы: поначалу без всякого интереса, просто чтобы скоротать время — он понимал каждое слово, но не улавливал общего смысла и намерений, — а потом что-то изменилось. Анжелатс слышал, как ровный, глубокий, немного хриплый голос Санчеса Масаса рассказывает про дни в Эль-Кольеле, про невероятные часы, минуты, секунды, предшествовавшие расстрелу и последовавшие за ним; Анжелатс уже знал эту историю — Санчес Масас рассказал им ее в первое утро, — но той ночью, возможно, потому, что непроглядная темнота в амбаре и тщательно подобранные слова придавали описанию реальности, он слышал ее как впервые, точнее, не слышал, а переживал с замиранием сердца, ждал продолжения, хотя, пожалуй, не верил безоговорочно, ведь в первый раз Санчес Масас не упомянул солдата, а теперь тот, высокий, крепкий, вымокший, стоял на краю ямки под дождем и смотрел на Санчеса Масаса серыми, а может, зеленоватыми глазами, подняв брови, и щеки у него были впалые, а скулы выдающиеся, и весь его силуэт был словно вырезан на темно-зеленом фоне сосен и синем фоне туч, солдат тяжело дышал, большие ладони сжимали винтовку наперевес, полевая форма со множеством пряжек поизносилась под открытым небом. Он был совсем молодой, говорил Санчес Масас. Твоего возраста или даже еще моложе, но черты и выражение лица как у взрослого. На секунду, пока он на меня смотрел, мне показалось, что я его знаю, а теперь я в этом уверен. Повисло молчание, как будто Санчес Масас ждал от Пере вопроса, но тот вопроса не задал; Анжелатс с другого конца амбара видел огоньки сигарет, один огонек вдруг набрал силу и мимолетно осветил лицо Пере нежно-алым сиянием. Это был не карабинер и, конечно, не агент СВИ, продолжал Санчес Масас. Иначе я бы тут не сидел. Нет, это был простой солдат. Как ты. Или твой брат. Из тех, что нас охраняли, когда мы выходили на прогулку в сад. Я сразу же обратил на него внимание, и он, кажется, тоже обратил внимание на меня, по крайней мере мне сейчас так кажется: мы с ним ни разу не обменялись ни словом. Но я его заметил, как и все мои товарищи, потому что, пока мы гуляли, он всегда сидел на скамейке и что-то напевал, всякие модные песенки, а однажды поднялся со скамейки и запел «Вздохи Испании». Слышал когда-нибудь? Само собой, сказал Пере. Любимый пасодобль Лилианы, сказал Санчес Масас. По мне, так он очень грустный, но она прямо на месте устоять не может, как услышит первые ноты. Сколько раз мы под него танцевали… Анжелатс увидел, как сигарета Санчеса Масаса тоже озарилась алым и погасла, а потом услышал, как хриплый, почти насмешливый голос тихо летит в ночь, узнал в тишине мелодию и слова пасодобля и ему ужасно захотелось плакать, потому что и слова, и музыка вдруг показались ему самыми печальными на свете — зеркалом его пущенной под откос молодости и жалкого будущего: «По великой силе своей / взял четыре луча Господь / и из солнечных тех лучей / сделать женщину пожелал. / И в саду Испании моей / будто роза, я родилась. / Славный край любви и страстей, / край блаженный душистых роз! / В каждом цветике, Испания моя, / о тебе чье-то сердце поет. / Горемычная, бедная я! / Покидаю мой край родной, / словно розу из сада рвут». Санчес Масас перестал петь. Ты целиком знаешь?, спросил Пере. Что знаю? Песню. Более или менее. Они помолчали. Ну, спросил Пере, а с солдатом-то что? Ничего, сказал Санчес Масас. Просто в тот день, вместо того чтобы сидеть на скамейке и мурлыкать себе под нос, он громко запел «Вздохи Испании», и улыбался, и, будто ведóмый невидимой силой, поднялся, и стал танцевать в саду, с закрытыми глазами, и держал винтовку, как женщину, так же аккуратно и нежно, а мы с товарищами, и другие солдаты-охранники, и даже карабинеры смотрели на него, кто грустно, кто изумленно, кто издевательски, но все молчали, а он переставлял свои грубые сапоги по гравию, усыпанному окурками и огрызками, как танцор — туфли по безукоризненно чистому паркету, и, когда он еще не дотанцевал всю песню до конца, кто-то назвал его по имени и ласково так обматерил, и чары словно рассеялись, много кто засмеялся или заулыбался, точнее, все мы, и охранники, и заключенные засмеялись, и я тоже — в первый раз за долгое-долгое время. Санчес Масас замолчал. Анжелатс почувствовал, что Жоаким рядом заворочался, и подумал, может, тот тоже слушает, но Жоаким дышал тяжеловесно и ровно, и Анжелатс отмел эту мысль. И всё?, спросил Пере. И всё. Ты уверен, что это был он? Да, сказал Санчес Масас. Думаю, да. Как его звали?, спросил Пере. Ты сказал, кто-то назвал его по имени. Не знаю, ответил Санчес Масас. Может, я не расслышал. Или расслышал и тут же забыл. Я все спрашиваю себя, почему он меня не выдал, почему дал мне сбежать. Все время спрашиваю. Они снова умолкли, и Анжелатс почувствовал, что это молчание крепче и дольше, и подумал, что разговор закончился. Он некоторое время смотрел на меня с края ямки, сказал Санчес Масас. Странно так смотрел, как никто раньше. Как будто мы давно знакомы, но в ту минуту он никак не мог меня узнать, хотя очень старался, или как энтомолог, который не понимает,
