Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

эту знаменитую впоследствии фразу он размашисто написал на первой странице «Основания, братства и судьбы», книги, в которой собрал запальчивые статьи 30-х годов, пояснявшие фалангистскую доктрину и публиковавшиеся в газетах «Арриба» и «FE». Автограф относится к весне 1957 года, и это наталкивает на размышления. Мадрид тогда переживал похмелье после первого крупного кризиса внутри франкизма, ставшего результатом непредвиденного, но, по сути, неизбежного союза между двумя группами, которые Санчес Масас знал очень хорошо, потому что жил бок о бок с их представителями. С одной стороны, молодые интеллектуалы левого толка, бóльшая часть которых происходила из разочаровавшихся членов Фаланги, — в основном это были бунтарски настроенные отпрыски выдающихся функционеров режима, в том числе двое сыновей Санчеса Масаса: первенец Мигель, один из вожаков студенческого мятежа 1956 года (в феврале его посадили в тюрьму, а затем он надолго эмигрировал), и любимец Рафаэль, который только что опубликовал роман «Харама», выразивший чаяния и эстетику этих недовольных молодых людей. С другой — немногочисленные «старорубашечники» — и среди них в первую очередь Дионисио Ридруэхо, давний друг Санчеса Масаса, арестованный вместе с его сыном и другими студенческими лидерами после антифранкистских выступлений в 1956-м, а в 1957-м основавший Социальную партию демократического действия, — фалангисты старой закалки, возможно не забывшие своего политического прошлого, но точно в нем раскаявшиеся и даже готовые (с большей или меньшей долей отваги и решимости) бороться против режима, который сами же и помогли построить. Я не раскаиваюсь и не забываю. Упор на верность часто выдает предателя, и поэтому многие подозревают, что Санчес Масас так написал как раз потому, что, подобно многим своим товарищам, сторонникам идей Хосе Антонио, уже раскаялся, хотя бы отчасти, и теперь пытался забыть, хотя бы отчасти. Это привлекательная, но ложная догадка: во всяком случае, ничто, кроме тайного презрения, с которым Санчес Масас созерцал режим, ее не подпитывает. «Если я за что-то и ненавижу коммунистов, ваше превосходительство, — сказал как-то раз Фоша, обращаясь к Франко, — так это за то, что они заставили меня стать фалангистом». Санчес Масас никогда не произнес бы эту фразу, слишком непочтительную, слишком ироничную, да еще и в присутствии Генералиссимуса, но, несомненно, он тоже мог так думать. Возможно, он всю жизнь был просто фальшивым фалангистом или, точнее, стал фалангистом только потому, что чувствовал себя обязанным им стать. Не исключено даже, что абсолютно все фалангисты были фальшивыми или вынужденными и в глубине души считали, что весь набор их идей — не более чем чрезвычайная мера в смутные времена, инструмент, позволяющий кое-что изменить, ничего при этом не меняя. Я имею в виду, если бы Санчес Масас, как и многие его товарищи, не почувствовал, что над мечтами о тихом буржуазном благополучии его близких сгущаются тучи, он никогда не снизошел бы до политики и не принялся усердно выковывать пламенную шоковую риторику, чтобы распалить на борьбу до победного конца взвод солдат, призванный спасти цивилизацию. Санчес Масас ставил знак равенства между цивилизацией и безопасностью, привилегированностью, высокопоставленностью своих, а в фалангистах видел шпенглеровский взвод — это неоспоримый факт. Также неоспоримый факт: он гордился, что сам некогда состоял в этом взводе, и считал, что, восстановив безопасность, привилегированность и высокопоставленность, заслужил право на отдых. Поэтому весьма сомнительно, что он хоть что-то забыл, и очень маловероятно, чтобы он хоть в чем-то раскаивался.

Следовательно, нельзя утверждать, что в послевоенный период Санчес Масас не был политиком. Еще труднее утверждать, как утверждает остроумный Фоша, что он не был писателем. Ведь в те годы, пока политическая его деятельность угасала, литературная только активизировалась: за два десятилетия в свет вышли романы, рассказы, эссе, пьесы его авторства. Кроме того, он написал невероятное количество статей для «Арриба», «Тарде» и «АБС». Некоторые из этих статей исключительны в своей ювелирно отточенной стилистике, а такие книги, как «Новая жизнь Педрито Андии» (1951) и «Воды Арбелоа и другие вопросы» (1956), входят в число лучших его произведений. С другой стороны, являясь с середины 40-х до середины 50-х одним из наиболее выдающихся испанских литераторов, он никогда не заботился о литературной карьере (которая, как и карьера политическая, казалась ему делом, недостойным кабальеро) и со временем все лучше овладевал тонким искусством сокрытия: начиная с 1955-го в течение пяти лет подписывал свои статьи в «АБС» тремя загадочными звездочками. В остальном его социальная жизнь ограничивалась походами в гости к немногочисленным друзьям, которые — как, например, Игнасио Агусти или Марино Гомес Сантос — мирились с перепадами его характера, да редким посещением тертулии, которой в кафе «Комерсьяль» на площади Бильбао дирижировал Сесар Гонсалес-Руано. Последний неплохо знал Санчеса Масаса и в те годы описывал его так: «Великий любитель, первый джентльмен от словесности, несравненный сеньор, которому не понадобилось делать из своего призвания профессию: упражнения в стихах и прозе были его досугом».

В конце концов, может, в словах Фоша заключалась истина: с конца войны и до самой смерти Санчес Масас был, по сути, всего лишь миллионер. Миллионер без особых миллионов, томный, слегка декадент, увлеченный экстравагантными страстями (часы, ботаника, магия, астрология), в числе которых фигурировала и самая экстравагантная — писательство. Жил он то в усадьбе в Кории — подолгу предавался там vie de château [28], — то в мадридском отеле «Веласкес», то в особнячке в районе Висо, где имелось множество котов, итальянская плитка, книги о путешествиях, испанские картины и французские гравюры, большая гостиная с французским камином и сад с разросшимися розовыми кустами. Вставал около полудня, после обеда писал до ужина, вечера (а иногда и ночи, до самого рассвета) посвящал чтению. Редко выхо-дил из дома, много курил. Возможно, к тому времени он уже ни во что не верил. Возможно, в глубине души он всю жизнь ни во что не верил — особенно в то, что сам отстаивал и проповедовал. Он занимался политикой, но на самом деле всегда ее презирал. Воспевал старые ценности — верность, отвагу, — но вел себя как предатель и трус, и больше всех способствовал искажению этих ценностей в рамках фалангистской риторики; воспевал старые институты — монархию, семью, религию, родину, — но пальцем о палец не ударил, чтобы вернуть короля в Испанию, игнорировал собственную семью и подолгу жил отдельно, отдал бы весь католицизм в обмен на одну песнь из «Божественной комедии», а что касается родины, то вообще неизвестно, что она такое, — может, просто способ оправдать шальные выходки или лень. Те, кто общался с ним в последние годы, вспоминают, что он часто вспоминал войну и расстрел в Эль-Кольеле. «Невероятно, как много всего постигаешь за