Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
С того дня братья Фигерас и Анжелатс жили в лесу. Вне сомнения, им эта жизнь давалась легче, чем Санчесу Масасу: они были молоды, вооружены, хорошо знали местность, знали многих местных; к тому же, как только отряд республиканцев ушел на следующее утро из Кан-Пижема, мать Фигерасов стала носить им вдоволь еды и притащила теплых вещей. Днем они бродили по лесу, не удаляясь от Корнелья-де-Терри и шоссе на Баньолес и следя за перемещением войск, а ночевали в заброшенном амбаре рядом с Мас-де-ла-Каза-Нова. Удивительно, что они повстречали Санчеса Масаса только на четвертый день после того, как поселились (этот глагол здесь, разумеется, — преувеличение) у Мас-де-ла-Каза-Нова, ведь он пришел туда в тот же день, что и они. Шестьдесят лет спустя и Жоаким Фигерас, и Даниэл Анжелатс совершенно ясно помнили то утро, когда впервые его увидели — шум ломающихся веток во вспугнутой тишине леса и худощавую фигуру слепца в куртке с воротником из овчины и разбитыми очками в руке, на ощупь пытавшегося выбраться из каменистого и заросшего сухого русла. Помнили, как остановили его, как целились из пистолетов, как бесконечно долго и подозрительно расспрашивали, и все это время и они сами, и Санчес Масас — который в ходе того первого разговора, или допроса, незаметно сменил тон с некрасивого трусовато-умоляющего на высокомерный, почти патерналистский, как у человека, который превосходит собеседника не только возрастом, но и умом и хитростью, — пытались угадать намерения другой стороны, а как только угадали, Санчес Масас представился и предложил им баснословное вознаграждение за помощь в переходе на франкистскую территорию. Воспоминания Жоакима Фигераса и Даниэла Анжелатса совпадают в том, что, едва Санчес Масас назвался, Пере Фигерас понял, кто перед ним, и это может показаться странным, но отнюдь не невозможно: Санчеса Масаса к тому времени давно знали во всей Испании как писателя и как политика, и Пере Фигерас, почти не выезжавший из своей деревни, кроме как на защиту Республики, вполне мог видеть его имя и фотографии в газетах и читать его статьи. Так или иначе, Пере — который взял на себя командование всей тройкой, хотя никто его не просил, — сказал Санчесу Масасу, что перевести на ту сторону у них не получится, но он может остаться с ними до прихода франкистов. Договор, гласный или негласный, состоял в следующем: сперва они защищают его своей молодостью, своим оружием, своим знанием местности и знакомством с местными, а потом он защищает их своей непререкаемой властью иерарха. От такого предложения нельзя было отказаться, и хотя Жоаким поначалу возражал, мол, зачем в нелегкую пору взваливать на себя полуслепого, да еще такого, который в случае поимки республиканцами обеспечит всем им место у стенки, в итоге ему пришлось подчиниться воле брата.
Жизнь дезертиров не слишком изменилась — просто теперь еду, которую приносила в лес мать Фигерасов, ело четыре рта, а в заброшенном амбаре у Мас-де-ла-Каза-Нова спало четверо, поскольку они решили, что Санчесу Масасу безопаснее не возвращаться в стог близ Мас-Борреля. Любопытно (а может, логично, может, забвение всегда прожорливее поглощает решающие моменты жизни), что ни Жоаким Фигерас, ни Даниэл Анжелатс не могут похвастаться четкими воспоминаниями о тех днях. Фигерас, у которого острая, но скоротечная память, часто заводящая его в бесцельные лабиринты, помнит, что встреча с Санчесом Масасом на миг спасла его от скуки, поскольку тот очень подробно, с интонациями, которые тогда поразили Жоакима торжественностью, а с годами стали звучать в воспоминании как манерные, рассказал им про свои злоключения на войне, но когда они в ответ рассказали про свои — наверняка куда более кратко, беспорядочно и топорно, — напряженная, нетерпеливая скука, одолевавшая их в последние дни, навалилась снова. По крайней мере, на него с Анжелатсом. Жоаким Фигерас прекрасно помнит и следующее: пока он сам и Даниэл предавались разным изощренным способам убивать время, его брат Пере и Санчес Масас без конца беседовали, привалившись к стволу дуба у кромки леса. Он будто видел их вживую: вот они, апатичные, небритые, очень тепло одетые, лежат, и пока лежат, коленки их торчат все выше, а затылки сползают все ниже, лежат почти что спиной друг к другу, курят самокрутки или остругивают веточки, иногда поворачиваются к собеседнику, но в глаза не смотрят и уж точно никогда не улыбаются, словно не стремятся убедить другого или совпасть с ним во мнениях, просто хотят быть уверены, что ни одно слово не канет в пустоту. Он не знал, о чем они говорили, или не хотел знать; знал только, что не о политике и не о войне, иногда ему казалось (без особых оснований), что о литературе. Вообще-то, Жоаким Фигерас, у которого с братом никогда не было взаимопонимания (он нередко насмехался над ним на людях, но втайне восхищался), испытал укол ревности, увидев, как Санчес Масас за несколько часов сблизился с Пере так, как ему самому не удалось сблизиться за всю жизнь. Что касается Анжелатса, чья память слабее, чем у Фигераса, то его свидетельство никак не противоречит свидетельству его тогдашнего и нынешнего друга и даже, возможно, дополняет его некоторым анекдотическими подробностями (Анжелатс, к примеру, помнит, что Санчес Масас писал крохотным карандашом в записной книжке с темно-зеленой клеенчатой обложкой, и это, вероятно, доказывает, что дневник писателя — действительно ровесник событий) и одной не такой уж анекдотической. Как обычно бывает у пожилых людей, которые вот-вот потеряют память и под конец лучше помнят события далекого дня в детстве, чем случившееся пару часов назад, воспоминания Анжелатса удивительно подробны. Не знаю,
