Солдаты Саламина - Хавьер Серкас
Благодаря Жауме Фигерасу, который сдержал слово и выступил усердным посредником, мне удалось поговорить с его дядей Жоакимом, с Марией Ферре и с Даниэлем Анжелатсом. Всем троим перевалило за восемьдесят: Марии Ферре было восемьдесят восемь, Фигерасу и Анжелатсу — по восемьдесят два. Все трое могли похвастаться отменной памятью — по крайней мере, они прекрасно помнили свою встречу с Санчесом Масасом и сопутствовавшие обстоятельства, как будто это событие определило всю их дальнейшую жизнь и они часто к нему возвращались. Их версии разнились, но не противоречили друг другу, а наоборот, во многом друг друга дополняли, так что собрать на основе их свидетельств (заполнив при помощи логики и толики воображения остававшиеся лакуны) головоломку приключений Санчеса Масаса оказалось нетрудно. Все трое очень охотно беседовали со мной — видимо, потому, что в сегодняшнем мире ни у кого нет времени слушать людей определенного возраста, особенно если те вспоминают молодость, — и мне не раз приходилось направлять поток их беспорядочных монологов. Я могу допустить, что кое-где они приукрасили второстепенное обстоятельство, малозначительную подробность, но не допускаю мысли, что они соврали, поскольку (помимо иных причин) ложь не вписалась бы в головоломку и сама выдала бы их. В остальном это были три настолько разных человека, что объединял их в моих глазах исключительно статус выживших, обманчиво престижный ореол, которым мы, главные герои неизменно пресного, вялого и бесславного настоящего, наделяем главных героев прошлого — оно предстает нам, только пройдя фильтры памяти, и оттого всегда кажется уникальным, бурным и героическим. Фигерас был высокий и крепкий, одежда — клетчатая рубашка, капитанская фуражка, потертые джинсы — убавляла ему возраста, от него, опытного путешественника, веяло неудержимой жизнерадостностью, он обильно уснащал речь жестикуляцией, восклицаниями и взрывами хохота; Мария Ферре (которая, как потом рассказал мне Жауме Фигерас, наведалась в парикмахерскую, прежде чем принять меня у себя в Корнелья-де-Терри, в доме, некогда совмещавшем функции деревенского бара и продуктовой лавки, где у входа до сих пор в качестве реликвий стояли мраморный прилавок и внушительный безмен) была миниатюрная, приветливая, легко отвлекалась, и глаза ее, молодые, яркие, быстрые, словно летний ручей, то вспыхивали лукавством, то увлажнялись, когда она попадала в ловушки, которые по ходу рассказа ей то и дело расставляла ностальгия. Что касается Анжелатса, то беседа с ним оказалась решающей. Я имею в виду — решающей для меня, а точнее, для этой книги.
Много лет Анжелатс управлял в центре Баньолеса ресторанчиком, занимавшим часть дряхлого и очень красивого сельского дома с обнесенным колоннадой большим патио и просторными тенистыми комнатами. Незадолго до нашей встречи он перенес инфаркт, двигался медлительно, и видно было, что возраст на него давит, но торжественные, как у аббата, жесты контрастировали с почти мальчишеской наивностью некоторых его наблюдений и сдержанной, простой манерой держаться, характерной для каталонских мелких предпринимателей. Возможно, я преувеличиваю, но, по-моему, Анжелатсу, как и Фигерасу, и Марии Ферре, льстил мой интерес. Ему совершенно точно было приятно вспоминать Жоакима Фигераса — долгие годы их связывала крепкая дружба, но они давно не виделись — и их общие приключения во время войны, и, слушая, как он старательно пытается представить эти эпизоды в виде малозначительных юношеских выходок, я догадывался, что на самом деле они имеют для него огромное значение — возможно, потому, что он знал: это единственное настоящее приключение в его жизни или, во всяком случае, единственное, которым можно гордиться, не боясь попасть впросак. Он долго рассказывал мне про встречу с Санчесом Масасом, а потом, так же долго, про инфаркт, про дела в ресторанчике, про жену, про детей, про единственную внучку. Я понял, что ему давно требовалось с кем-то поговорить обо всем этом, а выслушиваю я его только из благодарности за то, что он поделился со мной главной историей.
