Солдаты Саламина - Хавьер Серкас

— Значит, здесь его, наверное, нет, — протянул он, но не отступился: — Вы знаете, когда он мог оказаться в заключении?

— В тридцать девятом году, — покорно ответил я. — Самое позднее, в сороковом или сорок первом.

Библиотекарь быстро нашел страницу.

— Никого под таким именем нет, — констатировал он. — Но тюремный служащий ведь мог ошибиться и неправильно записать. — Он пригладил усы и пробормотал: — Посмотрим-ка…

Он довольно долго перелистывал вперед-назад страницы реестра, пробегая по списку имен пытливым пальцем, и наконец палец застыл.

— «Пикерас Баи, Педро», — прочел он. — Наверняка этот тот, кто нам нужен. Будьте так любезны, подождите чуточку.

Он скрылся за боковой дверью и через некоторое время, триумфально улыбаясь, вынес потертую картонную папку.

— Вот он, ваш товарищ, — сказал он.

В папке действительно обнаружилось дело Пере Фигераса. Ко мне разом вернулось чувство собственного достоинства, я пришел в возбуждение и подумал, что если пребывание Пере Фигераса в тюрьме — не выдумка, то значит, и вся остальная история — тоже. Я стал смотреть дело. Там говорилось, что Фигерас родом из Сант-Андреу-де-Терри, муниципалитета, слившегося впоследствии с Корнелья-де-Терри. Что он фермер и что он холост. Что ему двадцать пять лет. Что обстоятельства его дела неизвестны. Что в заключение он поступил по приказу Военного правительства, но без предъявления каких-либо обвинений 27 апреля 1939 года, а отпущен был меньше чем через два месяца, 19 июня. А также что военный суд освободил его из-под стражи в соответствии с приказом, включенным в дело некоего Висенте Вилы Рубиролы. Я нашел в реестре Рубиролу, попросил у библиотекаря его дело и моментально получил. Рубирола был членом партии «Левые республиканцы», его сажали и раньше, в связи с попыткой переворота в октябре 1934 года, а в конце войны он попал в тюрьму в один день с Пере Фигерасом и еще восемью жителями Корнелья-де-Терри, и освободили их тоже в один день, 19 июня, по распоряжению председателя военного суда, причем в распоряжении ни слова не говорилось о причинах такого решения; правда, Рубирола уже в июле вернулся в тюрьму: его судили, приговорили, и окончательно он обрел свободу только двадцать лет спустя.

Я поблагодарил библиотекаря и кинулся в редакцию, чтобы поскорее позвонить Агирре. Оказалось, имена почти всех, кто отправился в заключение одновременно с Пере Фигерасом, ему знакомы (большинство из них были видными активистами левых партий), а лучше всех — имя Вилы Рубиролы, который в первые дни войны, по-видимому, участвовал в Барселоне в убийстве секретаря мэрии Корнелья-де-Терри. По словам Агирре, факту заключения Фигераса и его восьми товарищей в тюрьму без всяких объяснений не следовало удивляться: в тот период всякого, кто имел хоть какие-то политические или военные связи с Республикой, подвергали доскональному, хоть и не регламентированному допросу относительно его прошлого и держали при этом под стражей; быстрое освобождение тоже не казалось ему из ряда вон выходящим — такое часто случалось с теми, кого новый режим считал безопасными.

— Но вот что они отпустили Вилу Рубиролу и кое-кого еще из этой компании — очень странно, — заметил Агирре. — Да еще в один день и без всяких объяснений… Любопытно! Особенно учитывая, что Вила Рубирола, и не удивлюсь, если не он один, практически сразу вернулся в тюрьму. Не понимаю… — Агирре умолк. — Если только…

— Если только что?

— Если только за них кто-то не вступился, — заключил Агирре, не произнося имени, которое вертелось у нас обоих в голове. — Кто-то, обладающий большой властью. Шишка.

Тем же вечером, за ужином в греческом ресторане, я торжественно объявил Кончите — я испытывал необходимость торжественно объявить ей эту новость, — что спустя десять лет без литературного труда я решил вновь попытаться написать книгу.

— Охренительно! — вскричала Кончита, которой не терпелось добавить новую книжку к тем, что уже окружали Святую Деву Гваделупскую у нее в гостиной. — Надеюсь, это будет не роман! — сказала она и сунула в рот кусок питы, намазанный цацики.

— Нет, нет, — серьезно ответил я. — Это будет «повесть о реальности».

— Это как?

Я объяснил; она вроде поняла.

— Это как роман, — подытожил я, — только там все правда, а не ложь.

— Вот и хорошо, что не роман.

— Почему?

— Да так. Просто, понимаешь, дорогой, мне кажется, воображение — это не совсем твое.

— Какая же ты миляга, Кончита.

— Ну не обижайся. Я имела в виду… — но она не в силах была объяснить, что имела в виду, а потому взяла еще питы и спросила: — А о чем будет книга?

— О битве при Саламине.

— О чем?! — выкрикнула она.

На нас во второй раз все обернулись. Я знал, что сюжет громогласной Кончите не понравится, но хотел избежать излишнего внимания, а потому пустился в объяснения.

— Н-да, глубоко копаешь, — скривившись от омерзения, произнесла Кончита. — Это ж надо! Вцепиться в какого-то, блин, фашиста, когда у нас наверняка пруд пруди отличных писателей из красных! Да вот хоть Гарсиа Лорка. Он же красный был, да? Ох, — с этими словами она, не дожидаясь ответа, запустила руку под стол; я встревожился, приподнял скатерть и посмотрел, в чем дело, — чешется манда, сил моих нет!

— Кончита! — прошипел я, молниеносно распрямился и попытался изобразить улыбку, искоса оглядывая соседние столики. — Я был бы тебе очень признателен, если бы ты надевала трусы, по крайней мере, когда мы куда-то идем вдвоем.

— Ну что ты как старый дед? — ответила она, одаривая меня ласковой улыбкой, но не вынимая руки из-под стола; в ту же секунду я почувствовал, как пальцы ее ступни пробираются вверх по моей голени. — Так же сексуальнее, понятно? И когда же мы приступим?

— Я тысячу раз говорил: я не люблю заниматься этим в общественных туалетах.

— Да я не о том, дурилка. Когда мы приступим к книге?

— Ах, ты об этом, — вверх по ноге у меня взбегала волна жара, а вторая волна стекала вниз с лица. Я пролепетал: — Скоро, очень скоро. Вот только закончу материал собирать.

На самом деле мне потребовалось немало времени, чтобы окончательно восстановить историю, которую я собирался рассказать, и разобраться если не во всех ее закавыках, то, по крайней мере, в определяющих. Долгие месяцы я посвящал все свободное от работы в газете время изучению биографии и