Опустошение. Автобиография гитариста Lamb of God Марка Мортона - Марк Мортон
В конце 2012 года, пока Рэнди ждал судебного разбирательства, Lamb of God гастролировали по Соединенным Штатам. Я жестко бухал и торчал. Когда мы вернулись домой после праздников, я лег в метадоновую клинику Ричмонда, чтобы слезть с опиатов. Каждое утро я в 6 часов ехал через весь город и стоял в очереди, чтобы выпить маленький пластиковый стаканчик вишневого метадонового сиропа. А все ради того, чтобы день прожить без ломки. Как-то утром я стоял в очереди с молодым парнем, который оказался фанатом Lamb of God. Он меня, естественно, узнал:
– Ты что здесь делаешь? Тебе разве скоро не на гастроли? – спросил он. – Как ты поедешь, если у тебя будет ломка?
Я не нашелся, что ответить. Просто был рад тому, что у нас в ближайшее время не планировались концерты. Метадоновой программы мне хватило где-то на месяц, и вскоре я вернулся к старой рутине: тратил тысячи долларов в месяц на обезболивающие и выпивал две упаковки пива по шесть банок.
В марте 2013 года с Рэнди сняли все обвинения, связанные с травмами Дэниела Нозека и последующей смертью. А тем временем зависимость прогрессировала. В конце года я впервые попробовал героин. Надеялся, что эффект будет сильнее, чем от тяжелых обезболивающих, к которым я привык. Но я ошибся.
Вскоре после снятия с Рэнди всех обвинений группа планировала отправиться в европейский тур, который завершался двумя дополнительными шоу в Южной Америке. К тому времени я уже совершенно себя не контролировал. Тур приближался, а я постоянно встречался с барыгами и копил таблетки метадона, решительно настроившись растянуть это на месяц тура и не довести до ломки. Я не раз предчувствовал смерть. Четко видел, что, если уеду, домой после гастролей меня привезут в мешке для трупов. За две недели до начала тура я сказал своему менеджеру и ребятам по группе, что пропущу гастроли. Я решил лечь в клинику реабилитации. Пришлось в последний момент снова обращаться за помощью к Полу Ваггонеру из группы Between the Buried and Me. Уведомить их так поздно было безумием, но мое решение было вызвано ощутимым страхом: в каком бы жалком и убогом состоянии я ни находился, умирать не хотелось. Дочери было уже три года, и она значила для меня все. Хотелось стать лучше.
22 декабря 2013 года я лег в клинику в Вильямсбурге. А перед тем, как туда поехать, утром закинулся оксикодоном и метадоном. Когда мы свернули с шоссе, ведущего к реабилитационному центру, я попросил жену остановиться возле круглосуточного магазинчика, чтобы купить пива и выпить его на парковке перед тем, как ложиться в клинику. В то Рождество с дочкой я не виделся. Ее мать проехала 45 минут, чтобы на несколько часов увидеться со мной, но дочь оставила с семьей. Мы решили, что лучше всего сказать ребенку, что папа на работе.
Сразу же после того, как я лег в клинику, пришли ужасные новости. До того момента мой отец жил энергично, но рак желудка медленно прогрессировал, и папа находился под тщательным наблюдением врачей. Но, пока я лежал в клинике, его положили в больницу, которая находилась всего в полутора километрах от меня. Рак вызывал осложнения, но ожидалось, что после процедуры папа полностью восстановится. Однако спустя несколько дней прогноз стал гораздо хуже из-за инфекции, и состояние отца стало резко ухудшаться. Вскоре стало понятно: болезнь неизлечима. В клинике мне сочувствовали и дали возможность увидеться с папой. Обычно такое не позволялось, но у меня была уникальная ситуация: либо не попрощаться с отцом, либо покинуть клинику. И я был благодарен, что ради меня сделали исключение. Я хотел оставаться в завязке и знал, что для этого важно не бросать лечение.
Но как бы тяжело мне ни было, я успокоился, зная, что нахожусь рядом с папой, и пообщался с ним последние дни, что мы провели вместе. Когда я был еще ребенком, мы с ним друг от друга отдалились. С мамой я всегда был ближе. Но, когда я сам повзрослел, отношения с отцом изменились. Он был моей главной ролевой моделью и лучшим другом. Несколько ночей я провел в больнице, сидя рядом с ним, дотрагиваясь до его руки и говоря ему, как же благодарен ему за все, что мы делали вместе. Меня передергивало от одной лишь мысли: все было бы иначе, если бы я уже несколько недель не был в завязке. Я бы тревожился, сердился, был поглощен собой и оторван от реальности, не отдавая себе отчета в происходящем. Я благодарен, что смог провести с отцом его последние дни. Ранним вечером 4 января 2014 года мой отец Рэймонд Мортон умер, пока мама, с которой он прожил в браке 52 года, дремала на соседнем диване. Папе было 74 года.
Спустя 33 дня я завершил свою программу лечения. Не могу сказать, что почувствовал, будто заново родился или ощутил себя самоуверенным. На самом деле, вновь став «чистым», несколько десятков лет употребляя алкоголь и несколько лет сидя на наркотиках, я почувствовал себя напуганным и неуверенным. Чувствовал себя паршивой овцой, будто на лбу мигает неоновый значок: «Наркоман». Мне казалось, что никто вокруг меня не знал, как себя со мной вести и что говорить.
После лечения я сразу же занялся организацией похорон отца. Все было тихо, спокойно и благородно, каким и был папа. И всего пару недель спустя у группы намечалось мероприятие, организованное в рамках премьеры документального фильма, который мы снимали с талантливым Доном Арготтом. As the Palaces Burn начинался как дань преданности и энтузиазму наших фанатов, но в итоге вылился в захватывающий документальный фильм, в подробностях рассказывающий о судебном разбирательстве Рэнди. В фильме я изможден и неадекватен, но, к тому времени, как в феврале 2014 года состоялся его дебют в кинотеатре Филадельфии Trocadero, я только вышел из клиники и вел здоровый образ жизни. Смотреть этот фильм трезвым мне было неловко. Хотелось быть для Рэнди верным, близким другом.
На этом чувство неловкости при попытке вести трезвый
