Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
Сначала это была просто пыль и сырость старых камней. Потом к ним добавился запах немытых тел, дешевой похлебки, гниющих отбросов. А затем, когда мы вышли в открытое пространство одного из внутренних дворов-колодцев, куда никогда не заглядывало солнце, ударил в ноздри полноценный, густой коктейль из человеческих испражнений, прокисшего пива, безнадеги и нечистот, текущих по центральной канаве. Я думал, что привык ко всему, но привыкнуть к этому было невозможно. Каждый раз это повергало в шок. Контраст между кварталами аристократов, где даже воздух фильтровался заклинаниями, и этим адом был настолько разительным, что в него было сложно верить.
Мы шли, закутавшись в темные, потертые плащи — ничем не отличимые от тех, кто жил тут. Арина двигалась впереди, ее походка была бесшумной и уверенной, будто она ступала по коврам своего дома. Я следовал за ней, держась в тени, но глаза мои, привыкшие к полумраку, впитывали каждую деталь этого инфернального пейзажа.
Нищета. Это было первое и главное впечатление. Не просто бедность, а упакованная, многослойная, вековая нищета. Дома, больше похожие на груды мусора, слепленные из гниющих досок, обломков камня и тряпья. Кривые, проваливающиеся под ногами мостки вместо тротуаров. Белье, сохнущее на веревках, натянутых между окон, было серым и рваным. В воздухе стоял гул — не деловой и тревожный, как во дворце, а глухой, утробный, состоящий из плача детей, ссор за стеной, хриплого кашля и отдаленных проклятий.
Я видел людей. Их лица. Они были бледными, землистыми, испещренными морщинами, которые пролегли не от возраста, а от постоянной борьбы за выживание. Глаза, в которых давно погасли искры надежды, а остались лишь апатия, злоба или животный страх. Они сидели на порогах своих лачуг, безучастно наблюдая за нашим проходом, или суетливо шныряли по узким переулкам, выполняя какие-то свои, непонятные мне дела. Улыбки я не видел вовсе. Кажется, здесь разучились улыбаться.
Иногда из подворотни или с верхнего этажа на нас падал чей-то взгляд. Тяжелый, оценивающий. Я видел темные фигуры, прислонившиеся к стенам, их руки сжимали заточки или дубинки. Это были часовые местных князьков, бандиты, контролирующие свои клочки этой гниющей земли. Они провожали нас глазами, но ни один не сделал шага вперед. Ни один не бросил вызов. Арина шла, не обращая на них внимания, и я чувствовал, как ее уверенность создавала вокруг нас невидимый барьер. Словно по всему Нижнему городу уже разнеслась весть: «Идут. Не трогать». Это была ее власть. Власть информации, страха и договоренностей, которую она выстроила здесь, в этом аду, по моему приказу.
Мы прошли через рынок, где торговали бог знает чем — ржавыми гвоздями, ворованными безделушками, тухлым мясом и сомнительными зельями. Мимо лавки алхимика, от которой пахло мочой и серой, и где горластый торговец предлагал «эликсир невидимости» за гроши. Мы видели драку — двое здоровых детин, похожие на быков, молча, без криков, избивали друг друга костлявыми кулаками, а вокруг столпились зеваки, делая ставки. Никто не вмешивался. Здесь царил свой жестокий, но четкий порядок.
И сквозь все это, сквозь грязь, вонь и отчаяние, я чувствовал нечто еще. Не магию, не угрозу, а… тяжелую, почти осязаемую ауру безысходности. Она висела над Нижним городом, как ядовитый туман. Эти люди были не просто бедны. Они были отрезаны от света, от надежды, от будущего. Они были удобрением, на котором росла империя, и их судьба никого не интересовала. До сегодняшнего дня.
Наконец, Арина свернула в особенно узкий, темный переулок, заканчивавшийся тупиком. В самом его конце, втиснутая между двумя обшарпанными, кривыми домами, стояла таверна. Небольшое двухэтажное здание, сложенное из темного, но прочного, добротного камня. Ее окна были застеклены, а не заколочены досками, и сквозь них лился теплый, желтый свет. Дубовая дверь, массивная, с качественной железной фурнитурой, надежно отсекала посетителей от внешнего мира На вывеске, аккуратно прибитой над входом, был изображен упитанный, довольный рыжий кот, свернувшийся клубком.
«У Рыжего Кота».
Это место казалось тут абсолютно лишним. Инородным телом. Оазисом чистоты и порядка в самом сердце хаоса и грязи. Оно не пыталось слиться с окружающим убожеством, а бросало ему вызов. И тот факт, что оно устояло, говорил о многом. О силе тех, кто им владел, и о том уважении, которым они пользовались даже среди этого отребья.
Арина, не оборачиваясь, жестом дала мне знак остановиться. Она быстро, профессионально окинула взглядом тупик, крыши, окна соседних домов. Ничего подозрительного. Лишь пара теней метнулась в глубине переулка, но это была ее стража, ее глаза.
— Готовы, Хозяин? — тихо спросила она, и в ее голосе не было и тени сомнения.
Я молча кивнул. Плащ скрывал мою позу, но внутри все было собранно, как тетива натянутого лука. Каждый мускул, каждый нерв был наготове. Духи внутри меня дремали, но их сила клокотала под спудом, готовая излиться наружу в мгновение ока.
— Тогда пошли. Пришло время навести тут порядок.
Арина толкнула тяжелую дверь, и она бесшумно отворилась, впуская нас внутрь. За ней шагнул и я, с головой окунаясь в густой, теплый воздух таверны, пахнущий жареным мясом, свежим пивом и дымом дорогих, по местным меркам, табаков. Дверь закрылась, отсекая внешний мир с его вонью и отчаянием. Теперь мы были здесь. В логове зверя. И пришло время показать, кто в этом логове настоящий хозяин.
Глава 23
Глава 23
Воздух в таверне «У Рыжего Кота» оказался густым, как бульон, состоящим из десятков противоречивых запахов. Сладковатый дым дорогого — по меркам Нижнего города — табака смешивался с острым, кислым духом перебродившего пива, добавкой плыл тяжелый аромат жареной свинины и подпорченной капусты, и под всем этим людской душок: вездесущий, въедливый запах пота, грязи и скрытой угрозы. Вся эта смесь ударила в ноздри, когда дверь закрылась за нами, отсекая внешний мир с его откровенной вонью и заменяя ее на более утонченную, но оттого не менее опасную.
Пока мы пробирались сюда, Арина, не поворачивая головы, под шум ветра и отдаленные крики, скороговоркой вбросила в меня основную информацию. Я переваривал ее теперь, стоя на пороге таверны и давая глазам привыкнуть к полумраку.
Заведение было полным. Но это была не веселая, шумная толпа простолюдинов. Контингент
