Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
У стойки, грузно опершись на нее локтями, стояли двое моряков — не имперского флота, а каких-то каботажных, частных суденышек. Их загорелые, обветренные лица были отмечены шрамами, а за широкими кожаными поясами торчали тесаки, почерневшие от крови и соленой воды.
В углу, забившись в тень, сидела кучка людей в темных, ничем не примечательных одеждах. Их руки были чистыми, без мозолей, но глаза бегали слишком быстро, а под плащами угадывались контуры коротких клинков. Курьеры. Или наемные убийцы.
У столика возле стены трое молодых парней с пустыми, жестокими глазами пересчитывали монеты, время от времени бросая на окружающих взгляды, полные немого вызова. Мелкие воришки, грабители, вымогатели.
И ни один из них демонстративно не посмотрел в нашу сторону. И это было самым показательным. Когда в такое логово входят двое незнакомцев в плащах, это всегда событие. Здесь же нас встретили стеной нарочитого безразличия. Взгляды скользили мимо, уставленные в стены, в кружки, в потолок. Это значило лишь одно: о нашем визите знали. И ждали. И приказали не проявлять любопытства.
Арина, не выказывая ни малейшего удивления, двинулась вперед, к узкой, крутой лестнице в глубине зала. Деревянные ступени скрипели под ногами, но этот скрип тонул в приглушенном гуле голосов. Мы поднялись на второй этаж.
Здесь было иначе. Небольшое помещение, освещенное не дымными факелами, а парой массивных масляных ламп, дававших ровный, желтый свет. Воздух был чище, пахло воском и старой кожей. В центре стоял единственный большой дубовый стол, темный от времени и тысяч прикосновений. Вокруг него — четыре кресла. И в них сидели те, кто представлял истинную власть в этом кишащем крысами подбрюшье империи. Те, с кем я пришел говорить.
Арина бесшумно отступила в тень у стены, растворяясь в ней, становясь частью обстановки. Я же подошел к столу. Мой плащ был распахнут, но под ним не было видно оружия. Оно мне и не требовалось.
Мой взгляд скользнул по их лицам, быстро, оценивающе. Арина заранее подробно описала внешность каждого из них, клички, дала краткие характеристики. Этого было достаточно, чтобы составить первое впечатление.
Первый, что находился слева от меня, был тем, кого звали Старый Краб. Он правил портом и всеми его окрестностями. Каждая бочка контрабандного рома, каждый ящик с запрещенными артефактами, любой нелегал, ступивший на причал, — ничто из этого не миновало его цепкие, покрытые морщинами и старыми татуировками руки. Он и выглядел соответствующе: приземистый, широкий в кости, с седой, коротко стриженной щетиной на лице и умными, холодными и грязно-серыми, как вода в доке, глазами. Его пальцы, толстые и сильные, нервно барабанили по столу, и я заметил, что один сустав на мизинце отсутствовал — похоже, старая «производственная» травма. Он не смотрел на меня, а изучал свою кружку, но я чувствовал его внимание, тяжелое и пристальное, как взгляд спрута.
Напротив него сидел Кощей. Мерзкая кличка, которая должна была подчеркивать его нечеловеческую, практически вампирскую хватку. Хозяин Рынка. Если порт можно было назвать воротами Нижнего города, то Рынок — его сердцем. Все, что кралось, воровалось и перепродавалось здесь, в конце концов оказывалось в его ведении. Кощей был худым, почти тщедушным, со впалыми щеками и длинными бледными пальцами, которые он держал сложенными перед собой, как молящийся. Его одежда была темной и дорогой, но изрядно поношенной. А глаза… Глаза казались абсолютно пустыми. В них не было ни злобы, ни жадности, ни любопытства. Лишь холодный, безразличный расчет. Он смотрел на меня, не мигая, словно оценивал не человека, а товар — его качество, сохранность, его потенциал и то, сколько он сможет выручить за мою шкуру.
И, наконец, еще двое, сидевшие справа. Братья. Вернее, не братья по крови, но настолько похожие друг на друга своей волчьей сущностью, что их и считали единым целым. Рык и Коготь. Они поделили между собой оставшуюся территорию Нижнего города — его улицы, кабаки, притоны и всю «уличную» преступность. Рык, тот, что был побольше, с мощной грудной клеткой и шеей быка, олицетворял грубую силу. Его кулаки, лежавшие на столе, были размером с окорок, а маленькие свиные глазки блуждали по комнате с тупой агрессией. Он был тем, кто, ломая кости, обеспечивал «порядок» страхом.
А Коготь… Он выглядел гораздо тоньше и подвижнее. Его лицо было испещрено сеточкой мелких шрамов, а пальцы, длинные и нервные, все время были в движении — то постукивали по столу, то перебирали складки одежды. Именно он был «мозгом» этого дуэта. Тем, кто планировал, кто ставил ловушки, находил слабости. Его взгляд был острым, как лезвие бритвы, и он не сводил его с меня с момента моего появления. В его глазах я читал не просто настороженность, а открытую, хищную враждебность.
Именно эти четверо были настоящими королями этого дна. И от их решения, от их лояльности или предательства, зависело теперь очень многое. Спокойствие в Нижнем городе, поток информации и, возможно, даже безопасность дворца, ибо яд предательства всегда просачивается снизу.
Я медленно, не спуская с них глаз, опустился в свободное кресло, стоящее особняком. Оно было массивным, тяжелым, неуклюжим. Стол между нами был похож на линию фронта.
Никто не произнес ни слова. Они ждали. Ждали, что скажу я. Ждали, чтобы оценить, взвесить, прикинуть, насколько я опасен, и что можно будет с этого поиметь.
Я посмотрел в их лица — старого, циничного морского волка, бездушного торгаша смертью, тупого громилу и изощренного интригана. И понял, что все они, такие разные, объединены одним. Они были хищниками. Лютыми волчарами, выросшими в грязи и крови. Они не понимали языка дипломатии, договоров или уговоров. Они уважали и признавали только одну вещь. Силу. Превосходящую, абсолютную, неоспоримую силу.
Что ж. Пора было показать им, кто в этих краях настоящий Волк.
Уголки моих губ дрогнули в едва заметном подобии улыбки. Не дружелюбной. А той, что проскальзывает у старого матерого хищника, когда он видит перед собой дерзких шакалов, осмелившихся претендовать на его территорию.
— Я слушаю, — тихо произнес я, и мой голос, хоть и негромкий, прозвучал в тишине комнаты с весомостью оброненной гири. — Вы хотели меня видеть. Я пришел. Теперь говорите. И постарайтесь быть убедительными.
Тишина, повисшая после моих слов, была иной, чем та, что встретила нас на пороге. Прежде она ощущалась натянутой, деловой, полной скрытого расчета. Теперь же стала плотной, тяжелой, пропитанной немым вопрошанием и изучением. Четыре пары глаз, каждая со своим уникальным оттенком цинизма, жадности и жестокости, были прикованы ко
