Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Фрагментированные женские тела, свернутые в эмбриональные позы, воспроизводили патриархатные взгляды, транслируя определенную традицию в репрезентации, сложившуюся в западном фотоискусстве. Прибалтийские мастера подражали стилистике таких ню, которые были распространены и в социалистическом лагере. Это вступало в конфронтацию с официальным образом советской женщины, оспаривая ее идентичность как субъекта.
Специфика изображения мужского тела
Журнал «Советское фото» создавался профессиональными фотографами и любителями и в первую очередь адресовался им. Так как среди фотографов практически не было женщин, издание репрезентирует преимущественно мужской взгляд.
Изображения мужчин в годы оттепели почти всегда связываются с социальным контекстом, с профессиональной ориентацией – снимки рабочих, моряков, академиков, артистов и политиков. В отличие от предыдущего периода образ рабочего уже более индивидуализирован, поэтому все чаще используется крупный план лица мужчины-труженика. Эмоциональный ряд в мужских портретах отличен от такового в своей женской версии. Мужчины чаще выглядят сдержанными, сурово-спокойными, реже улыбаются. При этом мужское тело схватывалось в движении и являлось менее статичным, чем женское: «…Пассивная, расслабленная поза объективизирует мужчину, делает его уязвимым и женственным»[899].
Мужчина представлен прежде всего лицом, тогда как женщина – и лицом, и телом[900]. Эта ситуация фейсизма воспроизводит патриархатный взгляд на женщину, ставший объектом феминистской критики. Женщина в результате внимания к своему телу перестает быть субъектом, в то время как мужчина, наоборот, становится бестелесным[901]. Мужчина – нежелательный объект для рассматривания, в отличие от женщины, которая являет собой «бытие-под-взглядом» и демонстрируется соответствующим образом[902]. Привилегия мужчины обозначена взглядом: у него есть право смотреть; а «женщины наблюдают себя, в то время как на них смотрят»[903]. Пассивная роль женщины выражена в изображении ее наготы, выступающей как «знак социальной подчиненности»[904]. В связи с этим в советской фотографии шестидесятых мужчина фактически не представлен обнаженным. Его тело могло быть изображено обнаженным до пояса, но это всегда оправдано функциональностью (процессом труда, спортивными занятиями). Редкое исключение – отдыхающие у моря космонавты, но здесь их полураздетые тела служат примером физической безупречности. Частичное обнажение мужчин, в том числе нестандартного телосложения, появляется в неофициальной фотографии, но эти случаи единичны[905].
Следует учесть, что не всякое мужское тело (как и женское) признается в культуре нормальным. Многие тела, не подходящие по определенным физическим параметрам, остаются за рамками репрезентации. Советский человек должен был воплощать собой телесное совершенство (силы, выносливости) и духа (воли, устремленности). Поэтому культура отдавала предпочтение мужчинам атлетического сложения. На страницах журналов мужское тело представало в подтянутой форме, без лишнего веса, жировых складок и двойного подбородка, которые считались атрибутами буржуазного мира:
Советский идеал человека предполагал классовую трактовку избыточного веса. Официальная советская культура закрепляла полноту за внешними и внутренними врагами социализма, за капиталистическими акулами, их приспешниками «дома», а также подверженными западному влиянию «заблудшими» потребителями[906].
Шестидесятые годы пропагандируют эстетику «стройного тела», которая по иронии судьбы приходит в Советский Союз именно с капиталистического Запада.
Возраст и тело: феномен детства, юности и старости
Три возраста играли ключевую роль в фотографии хрущевского времени: детство (преимущественно до десяти лет), молодость и глубокая старость. За каждым возрастным предпочтением скрывались свои мотивы, выражающие телесные стратегии эпохи.
Детство в годы оттепели становится одной из центральных тем советской фотографии наряду с материнством. Появление огромного количества снимков с детьми можно объяснить несколькими факторами. Самую поверхностную причину можно усмотреть в увеличении числа фотолюбителей, пытавшихся запечатлеть прежде всего свое ближайшее окружение, жен и детей, чтобы потом выставить эти работы или опубликовать в журнале. В свою очередь, необходимость улучшения демографической ситуации в стране наделяет фигуру ребенка особой значимостью. Большое количество детских снимков на страницах журналов в символическом плане означает воспроизводство нации, а также служит «агитацией за счастье», призывая советских граждан стать родителями.
Но главная причина в том, что оттепель открывает детство как феномен, маркируя тем самым смену ценностных ориентиров в обществе. Параллельный процесс происходит в кино – режиссеры тоже обращаются к теме детства. Именно в эти годы снимаются такие фильмы, как «Судьба человека» (1959) Сергея Бондарчука, «Сережа» (1960) Георгия Данелии и Игоря Таланкина, «Два Федора» (1958) Марлена Хуциева, «Чужие дети» (1958) Тенгиза Абуладзе, «Колыбельная» (1959) и «Человек идет за солнцем» (1961) Михаила Калика, «Иваново детство» (1962) Андрея Тарковского, где главное место занимает ребенок.
Лев Аннинский пишет:
Если бы существовало слово «педомания», то оно точно обозначило бы осознанное или неосознанное стремление, которое выявилось к началу шестидесятых годов в нашем кино: оно приковано к маленькому, будущему человеку, которого ставят в центр, сажают нравственным судьей. <…> Дитя найдено как формула очищения, как зеркальная противоположность мира обстоятельств, необходимости, вынужденности[907].
В сталинское время фотографии с детьми тоже не были редкостью, но имели совершенно иной характер репрезентации. На дооттепельных снимках тело ребенка вне зависимости от возрастной категории – от юного сталевара до умывающегося младенца – функционально, подчинено советскому распорядку и выполняет идеологические задачи. Статичная композиция подчеркивает собранность тел, их выпрямленность. Дети организованны как в группах, так и поодиночке. Они редко изображены играющими, каждый ребенок здесь занят своим делом: кто-то читает, кто-то пытливо рассматривает мартеновскую печь. Те, кто помладше, поливают цветы во дворе детского сада, внимательно слушают воспитательницу, делают гимнастические упражнения. Дети часто показаны под наблюдением медиков. На снимке они дружными рядами выбегают из озера, направляясь к женщине в белом халате: «– Ребята, кончайте купанье: сейчас подадут обед! – говорит дежурный врач пионерского лагеря „Лесные поляны“»[908]. Детство здесь регламентировано, подчинено распорядку.
Даже на приеме у дантиста ребенок остается невозмутимым. Это тело дисциплинированное, послушное, являющееся маленькой моделью взрослого тела, должно пройти все необходимые процедуры, чтобы воплотиться в своем нормальном, зрелом качестве. Ребенок следует примеру взрослого, который выступает образцом:
Девочка с удовольствием делает гимнастику. Выполняя перед восхищенными зрителями одно упражнение за другим, она старается подражать отцу, который каждое утро делает физкультурную зарядку[909].
Гимнастические упражнения – одна из излюбленных тем в фотографии и искусстве того времени. Именно через тренировку тела, его закаленность, подчинение дисциплине создавался новый советский гражданин.
Напротив, в период оттепели фокус наводится на уникальность детства; ребенка ценят за непосредственность, культивируют его раскованность. Теперь скорее ребенок задает модель взрослого поведения, чем наоборот. Дети служат полигоном для фотографических экспериментов, где отрабатываются определенные приемы и зрительские реакции, трансформируются прежние телесные стандарты,
