Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков
Вот и все. Всего несколько фраз, и он перешел к сути. К золоту.
— Какие подношения тебя интересуют? — спросил я, делая вид, что не понимаю.
— Не меня, сын мой, — его тон стал сладким, ядовитым. — Храмы обнищали. Боги ждут благодарности за свою милость и помощь. Треть. Треть от имперской казны ежегодно. Право суда над всеми еретиками и отступниками на землях империи. И земельные наделы — лучшие земли, чтобы слуги богов могли достойно питаться, вознося молитвы за твое здравие и процветание твоего… правления.
Треть казны. Право суда. Лучшие земли. У меня перед глазами поплыли красные пятна. Это был не диалог, это был грабеж. Открытый и наглый. Пока я буду восстанавливать страну из руин, лечить раны после войн, он и его приспешники будут жиреть в своих храмах, прикрываясь «волей небес».
— Ты требуешь многого, жрец, — проговорил я, и мой голос зазвучал низко и опасно. — Моя казна будет тратиться на дороги, на больницы, на хлеб для голодающих, на новое оружие для солдат, защищающих наши границы. А не на золотые купола твоего храма.
— Что есть дороги и хлеб перед ликом вечности? — парировал Аркадий, и его спокойствие начинало выводить меня из себя. — Боги гневаются, Мстислав. Они видят твое… скептическое отношение. Их милость не бесплатна. Без нашего благословения твой трон будет шататься от первого же ветра недовольства. Мы можем освятить власть, а можем объявить ее незаконной. Еретической.
Слово «еретической» он произнес с особенным ударением. Угроза висела в воздухе, густая и неоспоримая.
— Ты угрожаешь мне⁈ — мой голос сорвался на крик. Я больше не мог сдерживаться.
Я шагнул к нему, и теперь мы стояли нос к носу. Я был выше его, шире в плечах, и вся моя ярость, все мое презрение к нему и к тому, что он олицетворял, выплеснулось наружу.
— В моем собственном дворце? После того, как лучшие мужи империи склонились передо мной? Ты, который за всю свою жизнь не держал в руках ничего тяжелее своего посоха⁈
Его надменная маска наконец треснула. Глаза вспыхнули гневом.
— Я — глас богов на земле, маловерный червь! — закричал он в ответ, и его голос, сорвавшийся на визг, прозвучал дико в строгой тишине кабинета.– Моими устами говорят Перун, Велес, Сварог! Ты — пыль у наших ног! Империя будет стоять, пока стоят храмы!
— Храмы… — я задохнулся от ярости. — Ваши храмы — это гнойники на теле этой империи! Вы сосете из нее соки, обещая защиту, которую никогда не оказывали! Вы плодите суеверия и страхи, чтобы держать народ в узде! Вы забираете в Божественную Сотню наших лучших магов, чтобы они защищали вас от мертвяков. Не людей — вас, жрецов, и твоих трусливых богов!!! Где были ваши боги, когда орды кочевников жгли наши села? Где был ваш Перун, когда от голода вымирали целые города? Где была их сила, когда орды мертвяков несли смерть всему живому⁈ Молчали! Или требовали еще больших жертв!
— Ты кощунствуешь! — Аркадий трясся от бешенства, его лицо побагровело. — Твое сердце черно от гордыни! Ты возомнил себя равным небожителям!
— Я не равняюсь с вашими каменными идолами! Я — человек! И моя сила — здесь! — я ударил себя кулаком в грудь. — В моей воле, в моем разуме, в руках моих солдат! А вы — паразиты! Шарлатаны в золотых одеждах!
Мы стояли, тяжело дыша, оба кричали, не скрывая больше ненависти. Воздух трещал от напряжения, как перед грозой. И в этот момент что-то в Аркадии переломилось. Его гнев сменился чем-то более древним, более страшным. Он выпрямился во весь свой рост, и его глаза закатились, так что были видны только белки. Он воздел руки к потолку, и его голос зазвучал неестественно громко, многоголосо, словно говорили одновременно десятки людей.
— Мстислав! Сын человеческий, вознесшийся превыше своего предела! Во имя Небесного Свода, во имя Света Дажьбога и Мудрости Велеса, я, Первожрец, глас богов на земле, изрекаю тебе волю их!
Я замер, холодная волна пробежала по спине. Глупая мистификация, театр, но… что-то было в этом голосе. Что-то отталкивающее, иное.
— За твою гордыню! За твое неверие! За осквернение святынь! Да обернется против тебя твоя же сталь! Да восстанут сыны на отцов! Да предадут тебя те, кому ты доверишься! Да увидишь ты процветание твоих врагов и гибель твоих друзей! Земля, которую ты попытаешься объединить, да расколется под твоими ногами! Тень падет на род твой, и имя твое будет проклято в веках! Да не будет тебе покоя ни при жизни, ни после смерти! Да будешь ты бродить по краю вечной тьмы, и да не примет тебя ни свет, ни мрак!
Проклятие повисло в воздухе, тяжелое, липкое, словно паутина. Комната как будто потемнела. Свечи на мгновение померкли.
А потом я рассмеялся. Это был горький, яростный, почти безумный хохот, вырвавшийся из самой глубины моей души. Все мое напряжение, вся ярость нашли выход в этом смехе.
Я шагнул к нему, и смех мой резко смолк. Я смотрел ему в глаза, и в них я видел уже не гнев, а страх. Страх перед тем, кто не боится его слов.
— Ты закончил? — спросил я тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, как клеймо. — Ты излил всю свою злобу, весь свой испуг, старик? Хорошо. Теперь слушай меня. Слушай внимательно, и передай это своим богам, если они, конечно, существуют и могут тебя услышать.
Я отступил на шаг, чтобы видеть все его дрожащее тело, его бледное, искаженное ужасом лицо.
— Ты проклял меня? Прекрасно. Вот только ты не учел одного — мне на это плевать. На тебя, на твоих трусливых богов и их окружение. Но знай, жрец, с этого дня между нами война. Война не на жизнь, а на смерть.
Я выдохнул, и в тишине прозвучала моя клятва. Тихая, стальная, неоспоримая.
— Клянусь своей кровью. Клянусь памятью павших товарищей. Клянусь будущим этой империи. Я, Мстислав Олегович Инлинг, обещаю тебе и всем твоим приспешникам: я не успокоюсь, пока последний из ваших храмов не будет стерт с лица земли. Пока ваши золотые идолы не будут переплавлены в монеты для моих солдат и в плуги для моих крестьян. Пока ваши священные
