Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

Спину и плечи вампира придавливала к каменному полу лапа Земляного Медведя, существа, слепленного из гранита, базальта и самой тяжести. Оно было неподвижно, как скала, и так же неумолимо. Его каменные когти впивались в тленную плоть мертвяка, не разрывая ее, но заключая в тиски абсолютного, подавляющего плена. Это была моя несокрушимость, моя твердыня.

Воздушный Орел, сияющий, как утренняя заря, с крыльями из солнечного света и хрустального ветра, сидел под сводом камеры, не сводя с пленника пронзительных, безжалостных глаз. Каждое перо его было лезвием, готовым пронзить, каждое движение — молнией, готовой испепелить. Он олицетворял мой пронзающий, не знающий пощады разум.

И, наконец, Водная Змея. Тонкая, почти невесомая лента живого, текучего хрусталя, она обвивала шею и конечности вампира, приковывая его дух, а не тело. Ее холод был глубже, чем у льда, он проникал в самую суть нежити, сковывая магию, отравляя саму волю к сопротивлению. Это была моя непреклонная, удушающая воля.

Вампир был зажат в тиски между этими четырьмя воплощениями моей сути. Он не мог пошевелиться. Не мог использовать свои чары. Он мог только быть. И страдать.

Рядом, по углам камеры, замерли трое сильнейших магов из личной охраны дворца. Их руки были подняты в непрерывных заклинательных жестах, взгляды прикованы к пленнику. Они не следили за физическим миром — всеми фибрами души впивались в эфир, выискивая малейшую рябь, малейшую попытку колдовать, сдвинуть магическую сеть. Их лбы покрывала испарина, а пальцы слегка дрожали от напряжения. Уничтожить нежить при первом же подозрительном движении — таков был приказ.

Увидев меня, они вздрогнули, словно нарушив свою концентрацию, и низко склонились.

— Ваше Величество, — их голоса прозвучали почти одновременно, сливаясь в испуганный шепот.

Я медленно прошел мимо них, не удостоив взглядом. Мой взгляд был прикован к тому, кто лежал в центре этой бури силы.

— Отставьте нас, — распорядился я, не повышая голоса.

В воздухе повисло изумленное, тяжелое молчание.

— Но, Ваше Величество… Он крайне опасен… Без нашего контроля… — начал один из магов, седобородый старец с умными, уставшими глазами.

Я повернул к нему голову. Всего лишь голову. Не сказал ни слова. Не нахмурился. Я просто посмотрел. Взглядом, в котором не осталось ничего человеческого, лишь холодная, всесокрушающая мощь Огненного Волка и неумолимая тяжесть Земляного Медведя.

Возражение застряло у старика в горле. Он побледнел, сглотнул и, кивнув своим товарищам, быстрыми шагами направился к выходу. Двое других последовали за ним, не поднимая глаз. Дверь за ними захлопнулась, и щелчок замков прозвучал как приговор.

Мы остались одни. Я, мои духи и он.

Я подошел ближе. Магическая сеть отозвалась на мое приближение едва заметным свечением. Духи не проявили ни малейшего признака внимания — они были частью меня, и мое присутствие было для них естественным, как дыхание.

Вампир лежал ничком, пригвожденный к полу. Его изысканные темные одежды были порваны и опалены. Иссиня-черные волосы растрепались, закрывая часть лица. Но тот единственный глаз, что был виден, смотрел на меня. В нем не было ни боли, ни страха, ни даже злобы. Лишь все та же ледяная, древняя скука и бездонная, инопланетная ненависть.

— Поговорим? — тихо произнес я, присаживаясь на корточки напротив него.

Мой голос был спокоен, почти ласков. Я не ждал ответа. Медленно, с наслаждением растягивая момент, поднял руку. Воздух вокруг моих пальцев сгустился, завихрился, и я вылепил из него щит. Не простой барьер, а сильнейший щит Света, который я когда-либо создавал. Он возник не стеной, а сферой, заключив в себе камеру, вампира, меня и моих духов. Теперь здесь, внутри, царил только я. Ни одна молекула воздуха, ни капля магической энергии не могли просочиться наружу. И ничто не могло проникнуть внутрь. Мы были в идеальном, абсолютном вакууме моей воли.

Затем я открыл ладонь. Из эфира, что клокотал вокруг Огненного Волка, вытянул тонкую, длинную иглу. Она была слеплена из сжатого, раскаленного до немыслимой температуры магического вещества и светилась ослепительным белым светом. От ее жара плавился камень у моих ног.

— А это, — сказал я, и в моем голосе впервые прорвалась та ярость, что клокотала во мне с той самой ночи, — чтобы ты был посговорчивей.

Я не стал целиться в сердце или в мозг. Это было бы слишком милостиво, слишком символично. Мне была нужна не его смерть, а его боль. Его унижение. Его слом.

Я медленно, с невероятной точностью, воткнул иглу сжатого эфира ему в глаз.

Не было хруста. Лишь шипящий звук, словно раскаленное железо опустили в воду. И… вой. Не крик, не стон. Именно вой. Долгий, пронзительный, полный такой агонии, что, кажется, его могло издать лишь существо, познавшее за тысячелетия своей жизни все грани боли и теперь открывшее для себя новую, доселе невиданную. Вой, в котором была не просто физическая мука, но и осквернение. Насилие над самой его сущностью, над его бессмертным, презирающим все тленным телом.

Звук этот отдался в моей груди, наполнил ее, затопив собой всю накопившуюся горечь, все чувство вины, всю ярость от бесконечного опоздания. Он был густым, темным, сладким. Бальзам для моего израненного, истерзанного сердца.

Вой стих, перейдя в прерывистое, хриплое дыхание. Дымок поднимался от обуглившейся глазницы. Запах паленой плоти стал еще острее.

Я вытащил иглу. Она все так же светилась, чистая и холодная в своей белизне.

— Продолжим, — мягко сказал я, глядя на его искаженное гримасой нечеловеческого страдания лицо. И в глубине уцелевшего глаза я наконец-то увидел нечто иное, помимо скуки и ненависти. Я увидел искру. Искру животного, примитивного ужаса.

И это было только начало.

Глава 20

Глава 20

Тишина, последовавшая за тем первым, срывающимся воплем вампира, была гуще и тяжелее любых криков. Она висела в замершем пространстве камеры плотным, удушающим одеялом, нарушаемым лишь шипящим звуком, исходящим от обугленной глазницы вампира. Дымок, тонкой струйкой поднимавшийся к своду, пах не просто паленой плотью — от него несло сожженной магией, испепеленной древностью. Этот запах был мне слаще любых духов.

Я наблюдал за ним, все так же сидя на корточках. Его единственный оставшийся глаз, цвета старой крови, был прищурен. В нем не было слез — может ли вообще плакать нежить? — но по его идеальному, мертвенно-бледному лицу струилась влага, результат конденсата от адского жара, испепелившего его орган зрения.