Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
В эпоху оттепели переопределяется зона ответственности за домашнюю сферу между женщиной и государством. В понятии «работающая мать» акцент делается именно на последнем слове. Концепция семьи и родства, судя по фотографиям оттепели, – прежде всего материнство. В это время возраст детей на фотографиях уменьшается, женщины часто изображаются с младенцами на руках. По сравнению с предыдущим периодом снимки отличают более близкий контакт и эмоциональное общение матери с ребенком. Возрастает ценность психологической близости и интимности в семейных отношениях, что, со своей стороны, увеличивало автономию и значимость каждого члена семьи и вело к повышению избирательности в браке[798]. Родство подчеркивается через телесные практики: эмоциональные жесты, прикосновения, объятия.
В образе женщины с ребенком заложена явная идеологическая составляющая:
…Женщина обязана была быть матерью. Это объявлялось почетным долгом, и он был освящен государственными символами: чем больше женщина имела детей, тем больший почет ее окружал. Страна, пострадавшая от войны, последовательно проводила такую демографическую политику, которая способствовала воспроизводству населения[799].
В фотографии оттепели это выражалось во множестве образов, прославляющих материнство. Распространение получают снимки с едва появившимся на свет младенцем, которым любуется уставшая, но счастливая мать. Внимание теперь привлекает сам процессов родов. Зрителю приоткрывается «тайная завеса»: на фотографиях – родильное отделение, в глубине которого врачи склонились над женщиной. На страницах периодики декларируется, что советская медицина способна сделать роды безболезненными, этот тезис подтверждают снимки с акушеркой, готовящей инъекцию для обезболивания. Рядом публикуются письма от молодых родителей и от лица новорожденной:
Я родилась 23 марта 1955 года. Я не причинила боли своей маме благодаря советской науке и самоотверженности отважных врачей, введших в практику средства обезболивания родов. И я говорю вам: «Здравствуйте!» Мирель Блан[800].
Концепция родов без боли развивалась еще в сталинское время. Главный тезис сводился к следующему: «Боль – спутник только осложненных, патологических родов»[801]. К концу оттепели мы уже видим искаженное болью лицо роженицы. Текст рядом комментирует:
И все-таки ее лицо прекрасно… Никакие муки не в силах погасить на этом лице мудрый и гордый свет Материнства. Да, она уже – Мать, хотя великое таинство рождения человека еще не свершилось. Смотрите, как она мужественна, терпелива, спокойна. Да, спокойна, хоть и разрывают стоны ее пересохший рот. Натурализм? Нет. Образ. Священный образ матери, готовой все вынести, все вытерпеть, лишь бы ее дитя вырвалось к свету, к солнцу… И вот он родился – еще один новый человек на земле. Родился, живет, растет, плоть от плоти ее, кровь от крови ее. Мать дала ему жизнь. Мать защитит эту жизнь. Расти, Человек[802].
Рождение ребенка описывается в тексте как таинство, прекрасное, несмотря на сопровождающие его муки, а образ матери утверждается в качестве священного. Не случайно слова «Мать», «Материнство», «Человек» пишутся с заглавной буквы – это позволяет провести ниточку от единичной страдающей в родовых муках женщины к обобщенному образу.
Ил. 50. Я. Табаровский. Три богатыря (Советское фото. 1958. № 3)
В роли медиаторов, своего рода ангелов-хранителей, выступают хлопочущие медсестры: они подхватывают новорожденного, пеленают его, взвешивают (здесь вступает в силу рационалистический, научно-медицинский дискурс). В этих действиях выражается опека Советского государства над новым членом социалистического общества. Масштаб заботы представляют тележки с уложенными в ряд младенцами. На обложке «Советского фото» довольная медсестра держит на руках сразу троих новоиспеченных граждан (ил. 50)[803]. В другом случае публикуется материал о производстве урана, и наряду со снимками рабочих в шахте размещается кадр с десятком новорожденных, за которыми присматривает медперсонал. Подпись сообщает, что эта фотография сделана в родильном доме города урановых руд, где рождаемость выше, чем в среднем по стране[804]. Настоящие мужчины заявляют о себе ударным трудом и количеством детей.
Тема отцовства реже представлена в советской фотографии оттепели, но и эти снимки демонстрируют эмоциональное взаимодействие. Иногда фигура отца остается за кадром, как в снимке Майи Окушко «Техника безопасности»[805], где ребенка, совершающего первые шаги, поддерживает мужская рука. Иногда на зримо отсутствующего на снимке отца указывает подпись[806]. Более выразительно тема отцовства присутствовала в литовской фотографии (можно вспомнить знаменитый снимок Антанаса Суткуса «Рука отца», фотографии Антанаса Миежанскаса).
Мужчины также изображались и с грудными детьми. В фоторепортаже В. Лагранжа и В. Симакова они показаны ожидающими новостей из родильной палаты; рядом со снимками – анкета, включающая вопросы о том, кем молодые отцы хотят видеть своих детей в будущем[807]. В то время как женщины дают жизнь новым советским гражданам, мужчины размышляют об одухотворении этой плоти, их роль скорее культурная, воспитательная.
Но материнство и отцовство могут быть реализованы в полной мере лишь в условиях мирной жизни. Эту мысль подчеркивает журнал «Советское фото», комментируя снимки венгерского автора, на которых мать и отец целуют только что родившегося малыша[808]. Образ матери с ребенком становится символом мира, представляющим счастливую жизнь в социалистических странах.
На страницах «Советского фото» публиковались снимки, изображающие тяготы женщин в капиталистическом мире. Советские граждане должны были осознать свое счастье, посмотрев на ужасы заграничной жизни: вот матери с детьми в убогой обстановке, вот женщина с ребенком просит подаяния, еще более страшные кадры показывают жертв военных акций. Так, например, рядом с фотографией «Доброе счастье» Д. Дакроута (США), героиня которой – женщина с новорожденным, был опубликован снимок «Горе» (из журнала Life), запечатлевший мать с раненым, а возможно, уже и мертвым ребенком на руках[809]. В целях пропаганды показаны американские снимки 1930-х годов, ставшие классикой фотографии, среди них знаменитые «Мать» Доротеи Ланг[810] (1936) и «Семья. Алабама» Уокера Эванса[811] (1935), рассказывающие о тяготах Великой депрессии[812]. Рядом помещены современные кадры, иллюстрирующие притеснение чернокожих. Эти публикации характеризовали западный мир как полный несправедливости, в котором счастье материнства не может быть в полной
