Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Они с мужем так радовались рождению ребеночка, так ждали, и неважно было – мальчик или девочка. В мужниной семье молодую не особо приняли, то есть свекру было по большому счету все равно, а вот свекровка так не хотела сына отпускать, ревновала, бесилась, что сын всегда на стороне своей жены, что материнская власть над ним закончилась. Свои-то родители у молодой далеко, старенькие совсем, никакой поддержки и помощи, разве что письмецо напишут когда.

Все-то они с мужем стерпели, и беременность тяжелую, и сами справились, смогли. Так счастливы были.

А сейчас любимый, долгожданный, веселый, ласковый малышик убит, убит в их новом доме. Без защиты оставила мать, бросила на погибель. Из-за какого-то хлеба, будь он проклят…

Настолько винила себя, будто сама уничтожила своего сыночка, что про свинью не вспомнила.

А вот же она, наглая, огромная, никуда не уходит из сеней, пялится из-за двери своими злыми глазками, вся в крови и… и человеческих останках. Увидела, что обезумевшая мать на нее смотрит, и демонстративно принялась жрать рассыпавшийся по полу хлеб, в каждый кирпичик сунулась, отгрызла мягкую корку, как… как…

Убийца!

Мать даже не помнила, как смогла вскочить, ведь только что никаких сил не было, как схватила топор, что муж забыл у печи на лавке, как, не выпуская из рук мертвого сына, вихрем влетела в сени и рубанула свинью, раз за разом, по жирной холке, по загривку.

Свинья завизжала, заорала совсем по-человечески, попыталась укусить за ногу, за руку, порвала юбку, потом скатилась кубарем по ступенькам во двор…

Сбежавшиеся соседи видели, как мать, обезумевшая, вся в крови своего растерзанного сыночка, одной рукой прижимая его к сердцу, другой замахивается тяжеленным топором, который мужику-то двумя руками не поднять; как лезвие с противным чавканьем и хрустом опускается на хребет огромной свиньи (да чья же это животина, ни у кого таких нет), как раздается дикий женский крик, – но это кричит не человек, и мать молчит, даже не плачет больше.

Вот же, все видели – молодая чужую свинью зарубила, свинью-убийцу, свинью-людоеда. А посреди двора с топором в спине, почти пополам перерубленная, валяется и умирает ее свекровь и скребет скрюченными пальцами; страшная, волосы седые растрепаны, сама голая…

Перекидывалась коловерша, столько злобы было, что всех в ней похоронила в итоге и себя саму.

Но то свинья, свиньи-то и сами по себе кого угодно загрызть могут. А тут кошка, смех один. Но все слушали Гришкин рассказ и не смеялись.

Что-то ему нужно было в своем доме в разгар рабочего дня, быстро заскочил и обратно уже идет. Краем глаза заметил шевеление какое-то на соседском дворе у Сысоевых, а там тоже вроде все на рабочих местах, кто в поле, кто где.

А тут старушка, баба Феня Сысо́иха, по двору своему катается, одежонка на ней рваная, ветхая, смотреть страшно. Так-то бабушка опрятная, в своем вроде уме.

Остановился Гришка, вдруг помощь нужна. А то, может, приступ эпилептический, падучая приключилась, человек же себя не контролирует, легко язык себе откусит или голову разобьет.

Но что-то Гришку застопорило, открыл было рот окликнуть, да остановился. Вот что-то не так, что-то не то, а что именно – понять не может.

Пока раздумывал, смотрит и глазам своим не верит: никакая это не старушка-соседка – и как только ему показаться могло, – а огромная серая кошка в пыли вертелась-вертелась, потом вскочила на четыре лапы, отряхнулась и потрусила за угол избы.

А там повернула к нему голову ушастую и оскалилась, хрипло мявкнув, только и мявк, будто женский голос, и зубы у кошки человечьи.

Такой морок могут навести, что не отличишь реальность от видения, и без всяких дополнительных изменяющих сознание средств.

* * *

Был в Ча́сомах один парень-инвалид, Александр, Санек. Родился нормальным, но лет в пять-шесть чем-то заболел, и ноги у него отказали совсем, больше не мог ходить, только на каталке передвигался и иногда на костылях, но ногами не отталкивался. Жили они вдвоем с матерью, давно овдовевшей и тянувшей все хозяйство и сына-инвалида на себе. Санек, впрочем, не унывал, в остальном развивался нормально, в деревне к нему относились как к обычному мальчишке, разве что с некоторыми нюансами.

Саньку было около пятнадцати лет, когда мать повезла его на ежегодный местный праздник в соседнюю деревню. Раньше они по разным причинам туда не попадали, а тут мать вдруг поддалась на уговоры своих приятельниц, которые очень хорошо проводили там время. Конечно, ей-то самой веселиться пришлось с оглядкой на подростка-сына, но все же.

И надо же такому оказаться, что именно в тот год к родне приехал старик, про которого ходили слухи, будто бы он сильный колдун, чертозна́й. Вероятно, была приурочена к празднику свадьба, а на таких мероприятиях самое оно приглашать всяких знающих, чтобы молодоженам не подгадили другие знающие, не сглазили, не навели порчу и не испоганили дальнейшую жизнь. Все, по местным представлениям, было проще простого: не сами же муж с женой начинают после свадьбы собачиться, это наверняка какой-то недоброжелатель натворил, наколдовал. Значит, надо пригласить кого-то посильнее, угостить хорошенько, напоить, выказать почет и уважение, чтобы оградить новобрачных от козней колдунов. Ну и заодно от козней того, кто приглашен для защиты.

Санька с матерью тоже пришли на свадьбу поглазеть, и как-то так вышло, что приглашенный старик-чертознай обратил на них внимание. Может, подобрел от выпивки и угощений, а может, надо было ему что-то такое сделать, что уравновесило бы количество сотворенного добра с непременной долей пакостей, обязательных для якшающихся с чертями.

Подошел к ним старик, а они уже собирались уходить, пошептал Саньку что-то на ухо, потом, уходя уже, по плечу хлопнул:

– Иди!

И Санек как из каталки вытолкнет свое тело, мать слова не успела сказать, а он уже ползает по дороге в пыли, опираясь на руки, вокруг своей оси вертится и хохочет радостно так, что слезы по щекам текут, и кричит, кричит:

– Смотрите, смотрите, как я бегу! Смотри, мама, я прыгаю! Оп!

А сам даже на секунду от земли не отрывается, уже колею проскреб локтями, стер кожу до крови, а все кажется ему, что он, как прежде, владеет ногами, что может и пробежаться, и подпрыгнуть, и пнуть, и на одной ножке поскакать.

– Смотри, мама!

А мать стоит тут же и тоже плачет, только не от радости, а от ужаса. Пройдет морок – каково ему будет осознавать, что нет никакого исцеления, нет чуда, что как