Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
Во второй половине дома жили хозяева, несколько поколений, и всем заправляла тетенька Луша. Возраст ее я тогда по малолетству никак не могла угадать, да и сейчас, прикидывая так и эдак, путаюсь в воспоминаниях, где она выглядит то лет на тридцать пять, то явно под шестьдесят. По имени-отчеству, то есть Лукерьей Степановной, ее называли только мои родители.
Тетенька Луша работала на почте, и местные называли ее смешным словом почтальиха. Она и сама была забавная и сразу нам всем понравилась общительностью и доброжелательностью. Тем неприятнее оказалась для меня ее другая сторона, для местных совершенно не представляющая никакого противоречия.
В хозяйской половине дома доживал свой век старенький дедушка, и эта неприятная сторона касалась его.
Недожитый век превращал покойников в нечистиков, им и сочувствовали, и боялись их, как всякую силу недобрую и враждебную. Но в этой деревне еще и долгожителей не привечали, считая, что они чужой век заедают.
– И когда ж ты только помрешь уже, неумирущий! – зло ругала своего деда пухлая, вся в симпатичных ямочках – и на щеках, и на локтях – веселушка-хохотушка, которая так приветлива была к нам с Илюшкой и болтала с мамой, беспрестанно разражаясь смехом, от которого тоже хотелось улыбаться.
– Да я стараюсь, стараюсь, душенька Лукерьюшка, – еле шамкал беззубым ртом в ответ несчастный старичок, и мне было его так жалко, и не вязалась эта злоба с добродушным видом тетеньки Луши.
– Мы уж и поминки по тебе справляли, а ты все не уймешься. Еще помрешь, дак двоих за собой утащишь, двужильный, – ворчала на дедушку почтальиха и полотенцем замахивалась, но тут же теряла к старику интерес, и слышен был ее заливистый смех, которым она делилась с молодыми, своим веком живущими.
А дедушка смотрел ей вслед своими слезящимися, выцветшими глазами без всякой обиды, без злости и тихо, успокаивающе, будто извиняясь, бормотал:
– А ты могилку-то замкни, голубушка, и дом замкни диким трехлетним маковым семенем, солью, я и не приду… Тебе ли не знать…
Он и вправду пах влажной землей, могилой, как на него ругалась тетенька Луша, прелыми осенними листьями, распадом (как сейчас пахнет Алиска). И жалко, и в то же время непроизвольно задерживаешь дыхание, чтобы случайно не вдохнуть этот запах.
Почтальон в любой дом пропуск имеет: кому пенсию, кому долгожданное письмо или прессу и всем – последние новости и просто сплетни. Точно так же, как почту, тетенька Луша могла забрать у жаждущих какую-нибудь передачу, которую прямо-таки необходимо было вручить, да близкие никак не хотели взваливать на себя это бремя, даже искренне сочувствуя страдающему родственнику. Только вот собственный дедушка и не умирал, и никому ничего передавать не стремился, хотя знал. Тетенька Луша походя могла забрать у помирающего колдуна любых бесов, но пока такого не случалось. Поэтому своего деда она могла изводить только руганью.
Вот такой же дед был у дяди Гриши, бабушкиного соседа по квартире. Старенький-престаренький, а все скрипел, балагурил. Гришин отец Гришу иначе как «негораздок» и не называл, даже когда тот в подростковый возраст вступил и начал работать наравне со взрослыми мужиками, все никак до звания «сын» не мог дорасти в отцовых глазах. Так в деревне и приклеилось бы к нему неприятное отцовское погонялово, если бы не дед.
«Гришка, Гришка, где твоя сберкнижка?» – напевал дед самому любимому из всех внуков, и Гришка тоже так своего деда любил, что во всем старался на него походить. Шуточки-прибауточки сначала дедовы заучил, а потом и сам стал везде выискивать да придумывать.
А вот супруга Гришина, Валентина Владимировна, бригадиром одно время работала и с тех пор начальственные замашки не оставила, очень деловая, за шутки и приколы нещадно ругала, словно какого неразумного работника из своих подчиненных. Ведь когда председатель колхоза приезжал проверять на покос ли, в коровник, кто как работает, то первый спрос всегда с бригадира.
Детей у Григория с Валентиной не было, то ли не смогли, то ли не хотели, чужие не спрашивали, а что своим отвечали, то только свои и знают.
«Да у Вальки есть уже один балбесина, что дите малое», – оправдывали бездетность бригадирши в деревне.
Гришка ко всему относился достаточно легко, поэтому и рассказывал как хохму, что принял кошку за старуху-соседку, но только никто шутку не оценил.
Хотя ну что такое кошка! Кошку чего бояться, только посмеяться, а его не поддержали…
У всех на слуху было происшествие в соседней деревне, но там была не кошка, а свинья. У молодой пары – только отделились от родителей – родился сынок. Справлялись со всем сами, без помощи. Муж в поле работал, а молодая мать по дому, по хозяйству и с маленьким возилась, несколько месяцев ему на тот момент исполнилось. Висит малыш в люльке посреди избы, всегда на виду; мать подойдет, покачает и дальше дела делает. День был, когда автолавка привозила продукты, на неделю закупались обычно. А молодой некого попросить на нее хлеба взять или хотя бы это время с младенцем посидеть, то ли забыла, закрутившись по хозяйству, то ли не смогла договориться со свекровкой – та не очень-то ее жаловала, потому, собственно, так быстро от родителей и отделились. Придет свекровь, бывало, все нос воротит, гавкает, даже на малыша: «Что он у тебя спит да спит? Он живой? Или, поди, умер?»
Вот молодая и решила, что быстро сбегает до автолавки, за двадцать-то минут управится, а то и быстрее. Посмотрела – сынок спит, дверь прикрыла и бегом. Ну там в очереди пропустили ее, то-се, возвращается, а ей из дверей избы навстречу вываливается огромная свинья, наглая, еще и походя башкой боднула: мол, убирайся с дороги. Какая-то незнакомая, неизвестно чья, вроде ни у каких соседей такая не водится. И все рыло перепачкано в чем-то с ходу неопознаваемом, но материнское сердце пропустило удар, а в животе скрутило так, что дохнуть невозможно. Хлеб выпал из рук прямо на пороге, рассыпался из сумки.
Мать, практически перепрыгнув через свиную спину, – а животное ее прямо-таки не пускало в дом – рванула к люльке.
Люлька была пуста. Простыночка, которой прикрывали сверху от мух да комаров, чтобы малыша не беспокоили, валялась на дощатом полу скомканная, рваная.
Малыша не сразу нашла. Свинья знатно попировала, выела все мягонькие места – животик, личико. Еще у живого, у маленького, у беззащитного.
Мать схватила тельце, останки, прижала к себе, даже сил не было
