Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
У местного кладбища церковь когда-то стояла, и деревня тогда селом была, но пришли новые времена, и все под корень порушили. От храма кирпичика не оставили, семью священнослужителя местного частью расстреляли, частью сослали, и не заступился никто, даже из тех, чьих отвергнутых родных поп кормил и поил, а село даже в колхоз не получилось скооперировать. Смогли только тоже разорить до деревни, вместе с названием покоцали – так Благо́е-Ники́тино стало просто Никитином, лишилось всякого блага. И историческая связь с великим русским поэтом не помогла – о ней много позже вспомнили, уже в конце двадцатого века, что, мол, приезжал он в Благое-Никитино в гости к своей очередной даме сердца, на камне сидел да на водные просторы Иче́тинки глядел. Камень уцелел. И с кладбищем ничего не случилось – осталось и, в отличие от остальных значимых мест, только разрослось, как в насмешку.
И расположено так красиво, хоть картины пиши, хоть как в парке гуляй, только ноги не переломай. Только никому из местных в голову не приходило ни то, ни другое, и вообще там разве что пастух появлялся, чтобы забредший пожевать сочную травку скот вернуть на пастбище. Хозяйки дюже не любили, чтобы их коровы на могилах паслись, говорили, будто бы молоко становится дрянным, хоть выливай. Может, суеверие – ну не становятся же автоматически растения отравой внутри ограды кладбища, – но женщины ни разу не ошибались, хотя пастух старательно скрывал свою оплошность, если зазевался и стадо упустил, а животинки так и тянулись в приятную кладбищенскую прохладу и колосящуюся траву.
Я никогда не испытывала какого-то особенного трепета перед кладбищами, перед могилами, и хотя деревенские похороны остались для меня жутким воспоминанием, но это ассоциировалось, скорее, с местом, а не с ритуалом. Поэтому настоящие и единственные похороны, на которых я считаю, что побывала, – бабушкины. Теперь она покоится рядом с моим дедушкой, тоже став всего лишь именем на надгробном камне. Здесь у нее тоже соседи долгие годы не меняются, а вот могильные участки частенько претерпевают изменения: сразу видно, как родственники относятся к покойному, с чем связана их память и у кого из похороненных здесь остался на земле кто-то живой.
Иногда я сопровождаю маму, чтобы помочь прибраться на могилке, и очень-очень редко, под влиянием непонятного душевного порыва, прихожу на кладбище одна, всегда одним и тем же путем, ориентируясь на знакомые фамилии, как в свое время водила меня бабушка.
Как-то раз я попыталась изменить маршрут, свернула на другую тропинку, решив, что так будет короче, и в итоге плутала полтора часа.
Но это городское кладбище, не деревенское, где, наверное, куда ни пойди, всегда выйдешь в знакомое место.
Вот Гриша тоже захотел срезать путь через кладбище, поленившись обходить и делать значительную петлю вокруг.
Если не праздник и не памятные дни, никого здесь не встретишь ни днем, ни ночью. Посторонний шум насторожил, и, поскольку опасаться было совершенно нечего, Гриша свернул со своего пути и пошел проверять источник звуков.
За оградкой одной из могилок бился какой-то незнакомый мужик, безуспешно пытаясь открыть изнутри захлопнувшуюся и, видимо, заевшую калитку. О помощи он не просил и явно не ожидал, что кто-то вообще будет в это время находиться на кладбище. Просто сосредоточенно тряс калитку, изредка пиная ногой.
И даже без всяких просьб, просто в каком-то безотчетном порыве Гриша рванул калитку на себя и отшатнулся, едва не потеряв равновесие, – она поддалась неожиданно легко, словно и не застревала вовсе. Тут бы сразу заподозрить неладное, но так часто бывает, что осознание неправильности приходит гораздо позже. Так что Гриша просто сказал:
– Теперь выходите.
И мужик не заставил себя ждать, точно так же неожиданно прытко оказался на кладбищенской дорожке и, не подумав поблагодарить, довольно быстро скрылся в разросшихся кустах.
Гришка его в лицо не узнал и, на свою беду, даже не посмотрел, на чьей фамильной территории этот мужик застрял. Не обратил внимания, что могилки там бузиной заросли, а бузина-то на хорошей могиле расти не будет. Невнимательность всегда боком выходит.
Если откровенно, то вообще этому происшествию значения не придал, пожал плечами и благополучно отправился дальше.
Возвращался обратно уже вечером тем же путем. Шел, насвистывал и вдруг застопорился, глазам своим не веря.
Лежит у кладбищенского заборчика мужик, что с бузинной могилы выйти не мог, и кишки наружу. А огромная серая кошка длинными когтями отколупывает куски мяса и сразу отправляет в рот, и жует, чавкая, давясь, и заколупывает до смерти.
Гришка сморгнул, а это ж соседская баба Феня Сысоиха собственной персоной!
– Ты что делаешь, старая!
Нащупал под ногами какой-то камень, вроде с чьей-то могилы, и в Сысоиху запустил, прямо в бочину. А там уже не старуха, а опять просто огромная серая кошка, зашипела, заверещала и сгинула.
Григорий к мужику подбежал – может, удастся спасти, помочь, мельком обратив внимание, что камень подвернулся не абы какой, а отколовшийся с могильного креста.
И остолбенел пораженный: не было никакого растерзанного тела, никакого мужчины, вообще ничего – просто груда прелой травы и каких-то гнилых тряпок.
Рука сама потянулась перекреститься. Гриша сплюнул и с кладбища бегом побежал, только никаких больше рассказов, никаких прибауток и шуток по поводу увиденного. Решил, что перегрелся. Самому страшно стало, ведь как в такое поверишь?
Григорий молчал, даже своей Валентине ни слова, а между тем у Сысоевых беда в дом пришла – баба Феня резко сдала, буквально на пустом месте.
Пока сын ноги в руки и на перекладных за фельдшером поехал, мать-старуха как-то сама сумела подняться и из последних сил доковыляла до местной знахарки, которая немного умела: какие-то травки заваривала, подорожником лечила, зверобоем. Но знахарка, благоразумно отойдя от посетительницы подальше и прикрыв рот и нос краем передника (гнилью да тухлой кровью несет, сказала), помогать отказалась:
– Я, милая моя, мертвецов не лечу. Давай сама как-нибудь, как раньше, сама-сама.
Что ж, а на что Сысоиха рассчитывала? Колдовки
