Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова
Но только вот бабушка ничего не передавала мне, кроме квартиры. Я так и сказала, без деталей и уточнений. Бабушка не передавала, кто передал – не знаю.
Зато я знаю, что поступлю с Алиской точно так же, как дядька-колдун. И как Алиска поступила бы со мной. Не самое лучшее решение, плохое решение, но это хотя бы действующий вариант. А потом я попытаюсь как-то исправить ситуацию. Наверное…
Как я вообще могу кому-то даже пробовать помочь, если мне самой нужна помощь. Илюшке до сих пор нужна помощь.
Глава 16
Бабушка всегда одевалась очень быстро, если куда-то собиралась. Ты только-только встала с дивана, чтобы пойти к шкафу, а она при полном параде уже от входной двери кричит: «Еще две минуты, и я ухожу без тебя!» Моя мама унаследовала эту способность, или, скорее, с детства была выдрессирована, и на мое удивление каждый раз с притворным вздохом откликалась: «Бедному одеться – только подпоясаться!» При этом, правда, она всегда ухитрялась быстро собрать и запихать в сумку миллион Илюшкиных и моих игрушек, каких-то наших запасных носков, пластырей и бутылку воды.
Отрепетированная скорость, чтобы никому не дать тебя остановить, чтобы твой уход был неожиданностью для других. Бабушка, а за ней и моя мама всегда стремительно вырывалась только из собственной квартиры, из, казалось бы, своего надежного тыла, безопасного места. Потом только я поняла, что тыл и безопасность – не синонимы для нашей семьи.
Так бабушка вырвалась из своей деревни, только подпоясавшись, и никак не желала возвращаться даже погостить.
Правда, мама любила составлять списки сильно заранее до предполагаемых событий, тоже, наверное, чтобы никто не догадался, насколько эти списки важны, чтобы попривыкли к длительным вялотекущим сборам, за которыми следовал стремительный отъезд.
Когда собирался папа, то сразу становилось ясно – он выезжает сегодня, не через неделю, не через месяц, не через несколько дней. Папа никогда не торопился и вообще все делал в последний момент, без спешки, чем выводил маму из себя, хотя везде прибывал минута в минуту, если не опаздывал, конечно.
Он и поездку в деревню придумал очень спонтанно, а потом, вместо сбора вещей и планирования, ходил туда-сюда по квартире и удивлялся количеству детских вещей, которые мама вносила в список, чтобы взять с собой: «А зачем ты это берешь? Думаешь, к нам жулики заберутся, пока нас нет, и стащат? Да и фиг с ними, дети будут нашу одежду носить. Илюшка – мою, а Тася – твою. Подвернуть немного, прищепками закрепить, и порядок». И хохотал вместе с Илюшкой. Тогда мой братик был самый обыкновенный ребенок, веселый, в меру хулиганистый, в меру капризный, ничего особенного.
В самом деле, забавно, что мама предусмотрительно взяла столько вещей, в которых не было нужды, а действительно важного не запланировала.
Если бы все неприятные и тревожные события начались и закончились чужими для нас деревенскими похоронами и поминальными блинами, я бы совсем про них не вспоминала, разве что по случаю. Может быть, вообще у меня не было бы такого настоящего, какое я имею сейчас…
На самом деле начиналось все очень здорово.
Папа наслаждался отдыхом в привычных для него с детства местах. Хотя Варна́ковых здесь и не осталось, зато была куча знакомых и их знакомых, кто когда-то сталкивался с папиной родней и хранил общие воспоминания.
Мама знакомилась со всеми именно как Варнакова, а не Назарова, и все было отлично, местные Варнаковы ничем особым себя не запятнали.
Настоящий деревенский отдых.
Папа учил правильно нанизывать ягодки земляники на травинку, а мама – плести венок из одуванчиков. Правда, у Илюшки никогда не оказывалось достаточного количества земляничин для травинки, поскольку он съедал их быстрее, чем оставалось что нанизывать, и приходилось отдавать ему свою ягодную цепочку, чтобы не ныл. Плетение венков, разумеется, вообще его не интересовало, хотя носил он их охотно, но ровно до того случая, когда незаметно подкравшаяся коза не слопала венок прямо у него с головы. Мне кажется, я тогда даже сильнее Илюшки испугалась, потому что со стороны это выглядело так, будто коза снимает с моего братика скальп, жуя одуванчики вместе с волосами и кожей, и нагло пялится на меня своими жуткими дикими глазами: мол, и что ты мне сделаешь, глупая девчонка. Местный дяденька, не помню, как звали, все время приговаривал: «Еди́т тебя коза!» – присказка такая, вот она и начала есть. И заорала я первая, во всю глотку, коза аж обгадилась от страха, что не помешало ей попытаться меня боднуть. Илюшка потом сказал, что слышал, как коза совсем по-человечески проблеяла мне: «Заткнись!»
Все произошло без взрослых, поэтому нам мало кто поверил, еще и уверяли, что в деревне вообще никто коз не держит. Посмеялись еще, что я, городской ребенок, не смогла правильно идентифицировать животное, наверняка большую собаку обозвала козой.
Еще мы ходили в лес, недалеко и ненадолго, потому что Илюшка быстро уставал в силу возраста, но главное правило нам папа объяснил. Любая дорога, любая тропинка, какой бы плохонькой и едва заметной она ни была, всегда проторена кем-то живым.
Родители сняли половину добротного деревенского дома, казавшегося мне маленькой огромным.
Там была сто тысяч раз виденная обстановка, настолько типичная, что кажется, будто ты уже здесь когда-то был, и память охотно подбрасывает тому подтверждение в виде каких-то мелочей, которые тут же взгляд находит. Вот массивный стол на выточенных ножках, и даже не надо под него заглядывать, чтобы убедиться, что дети изрисовали всю обратную сторону стола, – там наверняка культурные слои, оставленные каждым поколением, живопись, за которую не последует наказания, как за рисунки на обоях. Вот ковер, называемый здесь крашени́ной: на хлопчатобумажной ткани вручную нарисованы яркими красками диковинные цветы и столь же диковинные, но все же узнаваемые олени. Вот буфет-горка с деревянными выкрутасами – резными столбиками, кружевами, – сделанный на века; и посуда внутри тоже вековая, щербатая, но неубиваемая.
Родители спали на железной панцирной кровати с витыми шишечками на изголовье, а мы с Илюшкой – на брезентовых раскладушках, немного продавленных посередине, так что
