Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Чем больше я думала про этих бабушкиных деревенских родственников, тем сильнее они меня пугали. Почему-то представлялось, как такие вот известные-неизвестные родственники приходят, бабушка признает их за своих, и даже в старом альбоме их фотокарточки можно найти. Они поселяются в квартире на неопределенный срок, а потом глядишь: они начинают твоей одеждой пользоваться и прически делают, как у нас, хозяев, и вот уже даже могут расписаться бабушкиным почерком в моем школьном дневнике. Все больше и больше становятся похожи на родственников, прямых родственников, на нас самих.

А потом – раз! – и съели хозяев, проглотили без остатка. Только не так, как бабушкины «соседи по квартире», а по-настоящему.

Но долго жить без настоящих хозяев квартиры не получается: обман не простирается настолько широко, чтобы одурачить работодателей, например, или близких друзей.

И пропавших хозяев никто не ищет, ведь соседи, настоящие соседи по дому, видели, как они, хозяева, толпой, с чемоданами, закрыли дверь своим ключом и уехали в неизвестном направлении. Может, отдыхать; может, еще куда. Только когда долги за коммунальные услуги накапливаются до критического уровня, начинают искать, но тщетно, уже слишком поздно. И из посторонних никто толком не может ничего рассказать, кроме того, что долго гостили приезжие родственники, но вроде бы уехали. А где-то далеко от этого места раздается звонок в дверь, и на вопрос: «Кто там?» – отвечают: «Это мы, ваши деревенские родственники!» И фамилию правильно называют, и факты из общей семейной истории, и вроде бы даже на старых семейных фотографиях присутствуют. И может быть, кто-то из них даже с бабушкиным или моим лицом.

Легче всего произвести подмену будет, наверное, с Илюшкой: он не особо общается с людьми, практически безвылазно сидит дома; настоящие, нормальные, живые соседи, наверное, уже и забыли, как он выглядит. С другой стороны, с ним будет трудно, ведь он-то точно никому постороннему не откроет дверь, сделав вид, что никого нет дома, и вообще вряд ли поверит, что вдруг ни с того ни с сего кто-то из деревенских про нас вспомнил и заскучал до такой степени, чтобы раздобыть наш адрес и приехать без предупреждения. Илюшка может вообще не сказать нам, что кто-то пытался проникнуть в квартиру под видом родни, раз у них не получилось.

Даже есть вероятность, что Илюшка и не сказал.

Я эту мифическую страшную родню боялась заранее и одновременно радовалась, что в бабушкиной квартире я как бы в безопасности. Здесь и так слишком много соседей, они бы не стали терпеть посторонних на своей территории, и родственники не могли бы их всех одновременно изничтожить и подавить – как пришли, так и ушли бы.

Понимаете, я бабушкиных «соседей по квартире» почти совсем не боялась, потому что я их знала, и они меня знали, и бабушка не давала меня в обиду никому из них. Я знаю, как это сумасшедше сейчас звучит. Ведь не существовало ни тех, ни других…

Но пугали только те, которые мои же кровные, но неизвестные… Говоря словами Гамлета, «мириться лучше со знакомым злом».

Теперь-то я поняла, что, на мое счастье, хотя все бабушкины деревенские родственники и умерли раньше нее, но оказались пристроены у кого-то другого. Бабушке достались только эти «соседи по квартире».

Но это теперь.

А тогда деревенская неведомая родня страшила.

Все потому, что про своих деревенских родственников бабушка рассказывала только какие-то назидательные и устрашающие истории, чтобы предостеречь меня. Надеюсь, что именно ради этого, а не для того, чтобы просто попугать, потому что всякий раз после ее воспоминаний про родную деревню я была именно что напугана. Одна история про игошу чего стоит.

Странная особенность, которая, к слову, встречается повсеместно, а не только у моей родни: тот, кто обладает наибольшей информацией о прошлом семьи, о родне, о знаковых событиях фамильной истории, меньше всех заинтересован в том, чтобы своими знаниями делиться с кем бы то ни было. Попытки получить полную картину оканчиваются чуть ли не скандалом, и человек не просто обижается, а надолго прекращает вообще любое общение. Да, у каждой семьи есть свои скелеты в шкафу, иногда вовсе не фигуральные, но прошлое делает будущее, и пока не узнаешь, откуда растут ноги, не разберешься с тем, что по факту имеешь сейчас. Бабушка делилась со мной информацией очень скупо, но, как оказалось, мне еще повезло, потому что даже моя мама была не в курсе некоторых перипетий из прошлого своей родительской семьи.

Если сопоставить факты, то даже те люди из бабушкиных рассказов, которые не были колдунами и не баловались знахарством, все равно руководствовались какой-то серой моралью, и, судя по их нехорошим поступкам, чуть ли не все годились в качестве отрицательного примера.

Поскольку бабушка в основном рассказывала о своих однодеревенцах (так она упорно называла жителей своей деревни, упирая на то, что односельчане живут в селе, а они все – деревенские), а в деревнях все жители в той или иной степени друг другу родня, то вполне могло статься, что это были истории о каких-то наших родственниках. Оставалось только радоваться, что никого из них я лично не знаю и что до наших дней, похоже, дожила только моя бабушка.

Впрочем, помню, как-то мы были с папой на стихийном рынке, каких полно расплодилось в одно время в нашем городе и где торговали всем подряд – от свежего мяса до пластмассовых тазов и какого-то барахла.

– Привет, Колян! – вдруг крикнул папа и пояснил мне: – Это Николай Моко́шкин, сын бабушкиного соседа по дому, Якова. Это же тот пацан, который из дома сбегал, помнишь? А, ничего вечно не помнишь! Прямо как я, молодец, Тася. Его предки, кстати, с бабушкиными Назаровыми из одной деревни, дед их до последнего в тех краях торчал, до самой смерти, не хотел уезжать, как все.

Деревенские родственники, только не родственники.

Молодой парень лет шестнадцати, самой обыкновенной внешности, похожий на всех остальных парней нашего города, приветственно поднял руку в ответ, но потом повернулся, будто его окликнул кто-то еще, и так быстро смешался с рыночной толпой, словно и не было никакого Николая Мокошкина. Я только диву далась. То есть буквально повернулся к нам спиной и исчез, как иллюзионист какой-то.

Но я этого Николая больше и не встречала ни разу, ни пока жила у бабушки, ни вроде бы потом. Хотя, может, и встречала, просто не поняла, что это именно он, а не какой-то другой обычный парень, лет шестнадцати-семнадцати. Николай, взрослый,