Нежили-небыли - Татьяна Олеговна Мастрюкова

Мы тоже все этой историей впечатлились, но почему-то в гости к этой девочке из крысиной квартиры ходить не перестали.

Были ли в бабушкином доме эти неприятные грызуны, я понятия не имела, но что в подъезде очень часто удушливо и влажно воняло стоячей протухшей водой из подвала – факт. Бабушка никогда на это отвратительное зловоние не жаловалась, даже будто бы и не чувствовала никакого дискомфорта, меня же оно доводило буквально до рвоты, так что приходилось преодолевать эту часть подъезда с подвальной дверью буквально бегом, зажав рот и нос. В подвале то ли постоянно прорывало трубу, то ли грунтовые воды регулярно его заливали, но этот болотный запашок ни с чем было не спутать.

На мои жалобы бабушка лишь пожимала плечами, а потом и вовсе заявила, что у них в деревне такой запах считался нормой, ей даже навевает воспоминания о детстве, да только она вообще его не выделяет из общей палитры запахов, настолько он привычен.

Известно, что все квартиры пахнут по-своему, своим уникальным запахом, присущим только этим жильцам, этому семейству, а когда помещение стоит давно нежилым, то и запах начинает становиться таким же, запахом не жизни человеческой, а предметов, стен, отклеивающихся обоев и рассыхающегося паркета.

Вот и бабушкина квартира с соседями пахла по-своему, по-особенному, и каждая из соседских комнат – тоже, приобретая новый запах с каждыми меняющимися жильцами. Но он всегда был с душком прелости, неживой, затхлый, чуть-чуть отдающий стоячей водой, даже когда наступал яблочный период.

Когда я приходила в гости в крысиную коммуналку одноклассницы, то мне после ее рассказа первое время даже казалось, что общее квартирное пространство пахнет крысами, хотя я понятия не имела и не имею до сих пор, как вообще пахнут эти грызуны.

Глава 11

А у нас-то, в бабушкиной квартире с соседями, было не в пример спокойнее, но гостей все равно не ждали. К соседям, понятное дело, никто никогда посторонний не приходил.

Совсем другое отношение у бабушки было к родственникам. Разве что не деревенским.

Сама она, кстати, очень много усилий прилагала к тому, чтобы никто не заподозрил в ней бывшую жительницу деревни.

Многие ее знакомые и сослуживцы не догадывались, хотя я своим чисто городским ухом часто улавливала эти неожиданные словечки и обороты из бабушкиного прошлого. Она, забывшись, звала: «Давай-ка, напялишь саяньчик, и пошли», подразумевая, что я должна надеть сарафан. Или осуждающе припечатывала кого-то, по ее мнению, не в меру и не к месту наряженного: «Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты», а так никто не говорил в нашем окружении, разве что совсем старые старушки.

Бабушкины деревенские родственники.

Именно бабушкины, не мои, не наши общие, поскольку я знала о них исключительно из бабушкиных рассказов-воспоминаний, и сама никогда их не видела, и на фотографиях с трудом опознавала, и даже долгое время не знала, как называется деревня, откуда, собственно, родом бабушка и эта самая пресловутая родня. А про дедушкину родню сведений и того меньше. Можно, конечно, в поисках уточняющих деталей порыться в архивах, в старых бабушкиных документах, если мама их не выкинула. А это вполне в духе моих родителей, здесь они друг от друга не отстают. Однажды мама решила обновить диван, заказала новый, а старый они вместе с папой отволокли на помойку, и папе в голову не пришло проверять, остались ли в бельевом ящике дивана документы на квартиру и прочие подобные вещи, которые мама там прятала. А они, как вы понимаете, остались, ведь мама так спешила избавиться от старого надоевшего дивана. Потом пришлось восстанавливать кучу всяких важных бумаг, поскольку старый диван мгновенно с помойки был утащен неизвестным новым владельцем. Наши вещи, будучи вынесены на помойку, как я погляжу, всегда исчезали с какой-то невероятной скоростью еще до приезда мусоровоза. Не проверяла, как дела обстоят у других жителей нашего дома, но у нас так.

Дедушка отсутствовал в нашей жизни, и, поскольку его не стало еще до моего рождения, я долго не интересовалась его судьбой, вполне удовлетворяясь его черно-белой фотографией, всегда стоявшей у бабушки в серванте. То есть дедушка был, это мамин папа, муж бабушки, и имя на могильном памятнике на кладбище, – что тут интересного? Потом между делом оказалось, что дедушка не просто умер, а погиб, а так бы мог бы жить и жить. А вот рассказывать подробности этой трагедии бабушка всячески отказывалась. И мама не особо распространялась, из-за чего могло показаться, что дело нечисто.

Как-то само собой разумелось, что бабушкины и дедушкины родственники – общие, хотя в воспоминаниях и рассказах о деревенском прошлом всегда фигурировала только бабушка, никогда – дедушка. Он вроде бы когда-то существовал, в конце концов, он же был маминым отцом, и это непреложный факт, но все связанное с ним было настолько давно, что этому не нашлось места в теперешней жизни. Довольно странно, если подумать, но никто не поднимал эту тему. И даже сейчас только я подумаю: «Надо бы все-таки эту страницу семейной истории узнать», как сразу находится миллион причин этого не делать.

Иногда я воображала, что если вдруг раздастся звонок в дверь и мне скажут: «Здрасте, мы Назаровы, родственники ваши, ваших Назаровых, вот, приехали погостить», то я даже не смогу понять, настоящие они или только прикидываются. Потому что в лицо знала их только бабушка.

И моя мама наверняка бы их впустила, даже если бы не узнала.

Когда мама слышала какой-то стук – упало ли что-то на пол у нас или соседей, звонко шлепнулась капля дождя на карниз, или кто-то из суеверия постучал костяшками пальцев по столу, – то непременно бодрым голосом откликалась: «Заходи!» И смеялась. Бабушка на любой такой звук замирала, прислушиваясь, хмурясь невольно, пытаясь определить его источник, и если это не было настоящим стуком в дверь, означающим вежливую просьбу впустить, то резко и непримиримо бросала в никуда: «Нельзя, идите прочь!» И продолжала заниматься своими делами.

Но и бабушка могла обмануться, в конце концов. Запустила же она в свою жизнь столько нечисти.

Папа, вполне возможно, тоже пустит, без всякой задней мысли, хотя и не будет рад, но отложит разбирательства на потом. Папа мало чему удивляется, что всегда спасает его нервную систему. И папа, в отличие от нас,