Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Горячо/холодно
Идеология проявлялась имплицитно в широком использовании метафор. Так, в ленинское время доминирующей метафорой был «путь» («по пути к коммунизму», «ленинско-сталинским путем»), к концу 1920-х годов – «фронт» и «атака»[331]. Для языка сталинской эпохи была характерна природная символика. В литературе этого времени описания природы и погоды соответствуют развитию сюжета и даны так, чтобы читателю была очевидна двуплановость этих фрагментов[332]. Авторы используют общеизвестные символы (осень – увядание, весна – возрождение, ветер и вьюга – неудержимая сила), употребляют экспрессивные слова («горестный», «властно», «нескончаемо», «бушевать», «разверзнуться»), а также местоимения и наречия («весь», «всякий», «каждый», «всюду», «везде»), что соответствует идеологическим установкам и «претендует на исчерпывающее объяснение природы и общества»[333]. Подобная литература, в свою очередь, приучала «к штампованной, десемантизированной речи, и это не могло не сказаться на языковом сознании народа»[334].
Само название хрущевского периода, оттепели, имеет культурные параллели и корни как на Западе, так и в России. К этой природной метафоре в свое время прибегали многие авторы, в том числе Фридрих Ницше в книге «Так говорил Заратустра», Дмитрий Мережковский в лекции «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», а также Федор Тютчев в стихотворении «14-е декабря 1925 года»[335]. У двух последних оттепель обозначает перемены в русской общественной и политической жизни. В свою очередь, распространение получила и метафора «подмораживания» России, подразумевавшая уничтожение последствий либеральных реформ Александра II[336]. Илья Эренбург был знаком с историей употребления этого слова и использовал его сознательно.
В хрущевский период природные метафоры становятся нормой описания политических отношений, чей спектр укладывался журналистами по температурной шкале «тепло – холодно». Так, война была «холодной», международный климат усилиями советского премьера «теплел», а советского лидера всюду ожидал «горячий прием». Погода становится способом рассказать о дипломатических встречах.
«Над Вашингтоном ясное небо» – подзаголовок в статье о визите Н. С. Хрущева в Америку[337].
Нарастающий успех Хрущева во Франции сравнивается со «снежным комом, сорвавшимся в оттепельную пору с горного склона»[338].
В своем обращении к французам Н. С. Хрущев говорит о том, что «военные бури и грозы», «бушевавшие» над Европой, затронули оба народа – СССР и Франции[339].
Показательна речь, которую произнес Н. С. Хрущев на митинге трудящихся Москвы. В ней он поделился своими впечатлениями о визите в Америку. В частности, он так рассказывал о настроениях, предшествовавших поездке:
Они создавали такие атмосферные условия, которые не согревали меня, хотя температура в США значительно выше, чем в Москве. Они хотели меня встретить холодным душем. Особенно я был огорчен, когда в самолете, следуя из Москвы в Вашингтон, прочитал выступление вице-президента Никсона, приуроченное к моему приезду. Он избрал себе аудиторию, которую, казалось бы, никак нельзя заподозрить в какой-либо воинственности. Это была ассоциация зубных врачей. (Оживление в зале.) Однако господин Никсон произнес речь далеко не лекарственного значения. (Смех в зале.) Он к зубной боли добавил, так сказать, холода. Можно подумать, что он испугался, как бы действительно не наступило потепление, как бы действительно «холодная война» не кончилась. <…> Вы, очевидно, читали в газетах, как нас встречали в столице США, какую речь произнес президент. Я повторяться не буду, это была теплая встреча[340].
Далее силы, олицетворяющие «холодные» отношения, уподобляются злым духам, чертям, безумцам, «червячищам»:
Люди пожимали мне руки, и я им отвечал тем же, и они аплодировали и улыбались, улыбались так же, как вы, москвичи, улыбаетесь, встречая гостей, радуясь гостям и делая все, чтобы гости чувствовали себя так, как это бывает при хорошем приеме гостей. Когда мы приехали в Сан-Франциско, ярко светило солнце, был чудный, по-нашему летний день. Климат замечательного города был совершенно иным, лучи солнца обогревали нас, но еще теплее нам было от сердечной, непринужденной встречи.
<…> Встречались нам и злые и хмурые американские лица. Было очень много хорошего, но нельзя забывать и плохое. Этот червячок, вернее, червячище, еще жив и может проявить свою жизненность в дальнейшем. <…> В Америке есть силы, которые действуют против нас, против ослабления напряженности, за сохранение «холодной войны». Закрывать глаза на это значило бы проявить слабость в борьбе против этих злых сил, злых духов. Нет, их надо обнажить, их надо показать, их надо публично высечь, их надо поджарить, как чертей, на сковородке. (Смех в зале, продолжительные аплодисменты.)
<…> Но не будем сидеть сложа руки и ожидать рассвета, ожидать, куда будет склоняться стрелка международных отношений. Но и со своей стороны будем делать все, чтобы стрелка барометра шла не на бурю и даже не на переменно, а показывала бы на ясно. (Продолжительные аплодисменты.)
<…> Народы должны надеть на этих безумцев смирительные рубашки. Мы верим в то, что государственный ум, человеческий разум победят. (Аплодисменты.) Говоря прекрасными словами Пушкина: Да здравствует разум! Да скроется тьма! (Продолжительные аплодисменты.)[341]
Журнал «Советский Союз» придерживается похожей стилистики:
Не секрет, что есть еще черви-короеды, пытающиеся подточить растущее дерево мира. <…> Уходят в прошлое времена, когда сквозняки «холодной войны» свободно разгуливали по планете. Теперь, особенно после поездки главы Советского правительства в США, все решительнее побеждает теплый ветер миролюбия, стрелка барометра международной погоды движется в направлении от «бури» и «ненастья» к «ясно». Вероятно, еще на одно отделение к «ясно» подвинется стрелка после намеченной на вторую половину марта 1960 года поездки Н. С. Хрущева во Францию[342].
Франция тепло, даже горячо приняла высокого советского гостя и еще больше поверила ему. Если к этому прибавить общественное мнение Франции, сердечными манифестациями высказавшееся в поддержку визита и франко-советской дружбы, то станет совершенно ясно, что политический климат в Европе значительно потеплел[343].
Помимо использования сравнений политики с природой, в журналах можно встретить описание прямого воздействия на погоду представителей советской власти. Явление советского премьера магически преобразует окружающую действительность:
Утро было хмурым, моросил дождь. По дороге на аэродром мы встретили длинный черный лимузин: в Париж торопился канцлер Аденауэр. Но вот тучи рассеялись, брызнуло веселое майское солнце, – как раз тогда, когда на бетонной дорожке аэродрома приземлился советский самолет.
– Даже погода ведет себя символично, – заметил по этому поводу корреспондент одной французской газеты
