Тело власти и власть тела. Журнальная фотография оттепели - Екатерина Викулина
Если перед поездкой журналы выявляли разницу между американцами и советскими людьми, в том числе на телесном уровне, то во время пребывания Хрущева в Америке они визуально подчеркивали его сходство как с Президентом США (лысые головы), так и с простыми людьми.
Телесные режимы текста как ключ к интерпретации изображения
Характер оттепельной власти можно определить, основываясь не только на анализе снимков, но также при разборе сопровождающих их статей и подписей. Текстовый анализ дает дополнительный материал, указывающий на то, какие качества советского лидера распознавались как важные, на чем делался акцент.
Ролан Барт высказывал гипотезу, что политическая коннотация заключена именно в тексте, денотация фотографии не способна изменить политический выбор.
Ни одна фотография никогда никого не убедила и не разубедила (зато она умеет «подтверждать»), поскольку политическое сознание, видимо, не существует вне логоса: политика как раз и делает возможным все языки[301].
Текст паразитирует на образе, рационализирует его, сообщает ему нужный смысл.
Посредством комментариев к снимкам можно выделить вербальные средства, которые среди прочего формируют и поддерживают эмоциональный режим оттепели. По мысли Уильяма Редди, видного американского историка и антрополога, эмоциональный режим – набор нормативных эмоций и официальных ритуалов, практик и эмотивов – является необходимой основой любого стабильного политического режима[302]. Эмоциональный порядок сообщества принимает форму идеалов, к которым нужно стремиться, и стратегий, направляющих индивидуальные усилия[303]. Эмоциональные высказывания (эмотивы), по аналогии с речевыми актами, являются констативами, имеют описательный характер, но в то же время являются перформативами, поскольку содержат эффекты самоисследования и самоизменения, они что-то делают с миром[304]. Например, описание тех или иных эмоций является в то же время их интенсификацией, которая ведет к ослаблению или модификации других чувств[305].
Эмоциональный режим – ансамбль предписанных эмотивов вместе со связанными с ними ритуалами и другими символическими практиками вроде публичной декларации любви к Родине, присяги в армии и т. д.[306] Редди описывает спектр эмоциональных режимов, на краю которого находятся «строгие режимы», регулирующие нормативность эмоциональных выражений, чей эталон формируется посредством церемоний и официальных художественных произведений. В случае несоответствия и нарушения норм следует наказание. На другом краю спектра – режимы, которые используют строгую эмоциональную дисциплину только в определенных учреждениях (армия, школа, духовенство), или только в определенное время года, или на определенных этапах жизненного цикла[307].
Теорию Редди продолжила этноисторик Моник Шеер, которая ввела понятие эмоциональных практик. Их она определила как
манипуляции тела и ума с целью либо вызвать чувства там, где их нет, либо сфокусировать диффузное возбуждение и придать ему понятную форму, либо уже возникшие эмоции изменить или устранить[308].
По мнению Шеер, у эмоций всегда есть телесный аспект, пусть он даже насквозь пронизан культурой и историей. В связи с этим важно внимание к языку, оперирующему телесными категориями, и к следам любых форм телесного чувствования: «…заставил кровь вскипеть в жилах», «биться в истерике», «дрожь в голосе» и т. д.[309]
В случае журнальных снимков и комментариев к ним мы имеем дело с предписаниями эмоциональных реакций, с указаниями на необходимый способ реагирования на те или иные политические события. Пресса является рупором эмоциональных норм, наглядно транслируя их посредством изображений и вербальных высказываний, которые имеют побуждающий характер, – они задают модель для подражания и устанавливают правила чувствования. Сопровождающий текст поясняет и усиливает визуальный материал, нередко дублируя смысл изображения, но в то же время сообщает снимку дополнительные коннотации. При этом язык этих комментариев описывает возникшие эмоции, часто апеллируя к телесным образам.
В качестве примера рассмотрим несколько журнальных статей о зарубежных поездках Н. С. Хрущева, выделив три основных топоса этих публикаций: «сердечность встреч», «свой среди своих» и «горячий/холодный».
«Сердечность встреч»
«Мы за мир, за дружбу, за улыбки милой, за сердечность встреч», – эта строчка из песни, которая была написана в 1957 году и стала гимном VI Международного фестиваля молодежи и студентов в Москве, может послужить квинтэссенцией журналистского нарратива в годы оттепели. В текстах постоянно делается акцент на сердечности и душевности происходящей встречи:
После торжественной и сердечной церемонии встречи Н. С. Хрущев, Р. Прасад и Дж. Неру в открытой машине отправляются в город. Приветственные возгласы переливаются от края до края. Казалось, на эту загородную дорогу, на эти улицы и площади вся Индия принесла сердечную любовь и поклон посланцу великого народа-друга, человеку с большим и открытым сердцем[310].
На сопровождающих этот текст снимках показан Н. С. Хрущев, беседующий с Неру, проезд премьера в открытой машине по улицам Дели, ликующие жители индийской столицы.
Описание всенародной любви встречается в репортажах из самых разных поездок главы Советского государства. Например, в очерке о визите Н. С. Хрущева и советской делегации в Албанию приводятся слова Первого секретаря ЦК Албанской партии труда Энвера Ходжи: «Сегодня албанский народ встречает вас с распростертыми объятиями, с раскрытым сердцем, с чувством огромной радости»[311].
«Сердечные приветствия, дружеские рукопожатия, задушевные беседы. Это можно наблюдать в любой деревне, на остановках в пути, в квартирах – всюду, где появлялся Н. С. Хрущев», – пишет «Советский Союз» о визите главы государства в Австрию[312]. «Франция раскрывает свое сердце», – еще один подзаголовок в журнале «Советский Союз»[313]. «Советское фото» сообщает о том, что французы приветствовали Никиту Сергеевича «восторженно, с искренней сердечностью»[314].
«Советский Союз» описывал накал любви и дружбы между СССР и Францией следующими текстами:
Полиция не справилась с напором огромной дружелюбной толпы, цепь была прорвана, и автомобиль Н. С. Хрущева оказался в бурлящем водовороте человеческих тел. Однако ничего опасного не произошло, только помяли машину[315].
Акцентировалась также мимика советского премьера:
У Верденского монумента победы Н. С. Хрущева встретили девочка в облике Марианны, олицетворяющая Францию, и мальчик в казачьей одежде, который должен был олицетворять Россию. Когда Никита Сергеевич спросил, чего бы она хотела, та ответила по-русски: «Чтобы детям не угрожала война». На лице советского премьера дрогнули от волнения мускулы. Он поднял ребенка на руки и пообещал сделать все, чтобы дети жили в мире и даже не знали слово «война»[316].
Снимки в номере иллюстрировали потепление франко-советских отношений: торжественный кортеж в Бордо, народные толпы на улицах Парижа, встречи
