Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

— Зато приобретаешь опыт! — отрезала Кристина. — Дети учатся ходить, падая раз за разом и набивая шишки. А взрослые набивают шишки на сердце, а не на коленках. И это нормально. Без риска нет жизни.

— Я согласна с Кристиной, — тихо, но твёрдо сказала Милана. — У меня тоже были жуткие сомнения. Я боялась, ненавидела, не верила. Но моя тётя… она сказала мне одну вещь. Если ты чувствуешь к этому человеку что-то особенное, то примешь его со всеми недостатками и даже с его самыми страшными поступками. Мой дядя в молодости не был идеалом, он был тем ещё… В общем, тётя могла бросить его сто раз, но не сделала этого. И сейчас они счастливы.

— Именно, — кивнула Кристина. — Когда любишь, принимаешь человека со всем его дерьмом и вонизмом. Даже если он причиняет тебе боль — принимаешь. Есть, конечно, предел, когда женщина устаёт и просто уходит молча. Но это уже другой случай.

— Я всё равно за то, чтобы не прощать! — фыркнула Лена, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

— То есть, — я снова заговорила, чувствуя, как краснеют щёки под их взглядами. — То, что он не сдержал своё обещание…

Я не успела договорить.

От дверей раздался отчётливый, намеренно громкий кашель. Я резко подняла голову и столкнулась со стеклянным, непроницаемым взглядом Марата, а за его спиной Джамала. Он стоял в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и смотрел прямо на меня. Сколько он там простоял? Что слышал? Что подумал? Сердце ухнуло вниз, а потом забилось где-то в горле.

Я встала, чувствуя, как подкашиваются ноги. Марат не отрывал от меня взгляда. В нём не было гнева, не было боли — только какая-то странная, пугающая пустота и одновременно невероятная сосредоточенность.

— Милана, — его голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Он перевёл взгляд на неё на мгновение. — Присмотрите за Амирой, пожалуйста. Айнура вернётся… возможно, только завтра.

— Конечно, — Милана ответила взволнованно, но без колебаний. — Всё будет хорошо.

— Но… — попыталась я возразить, но Марат уже подошёл, взял меня за руку. Хватка была крепкая. На выходе он подхватил с вешалки мою куртку, накинул мне на плечи, не давая остановиться. Мы вышли, не прощаясь. Я успела заметить ошарашенные лица девушек и странную, понимающую улыбку Кристины.

Марат усадил меня в машину, сам пристегнул ремень безопасности, захлопнул дверь и сел за руль. Его лицо было непроницаемой маской. Взгляд устремлён вперёд, на дорогу, но какой-то отсутствующий, стеклянный.

— Мы куда? — спросила я тихо, стараясь не выдать дрожи в голосе.

— Домой, — коротко ответил он и включил музыку. Громко, нарочито громко, давая понять, что разговоров не будет.

Я молчала. Смотрела в окно на мелькающие огни города, пытаясь унять бешеный стук сердца. Была уверена, что мы едем в нашу квартиру. Но когда машина выехала за пределы города, на трассу, меня пробрал холодный озноб. Я вцепилась в ремень безопасности, не осмеливаясь задавать вопросы. Марат был не в том состоянии, чтобы с ним спорить. Он гнал машину на высокой скорости, и я видела, как напряжены его руки на руле, как ходят желваки на скулах.

Я настолько ушла в свои тревожные мысли, что не сразу поняла, где мы. Знакомые улицы, повороты, дома… Город, где живут мои родные. Где раньше жили мы с Амирой.

— Марат, — я повернулась к нему, чувствуя, как паника сдавливает горло. — Зачем мы здесь? Марат!

— Потерпи ещё немного, — его голос был сухим, как степная трава. — Скоро всё решится.

— Марат, ты… — вырвалось у меня отчаянно.

— Давай не будем, — оборвал он и прибавил громкость до предела, заглушая любые мои слова.

Что мне оставалось? Выключить музыку, устроить скандал, вырвать ключи? Я не могла. Между нами за этот месяц выросло что-то хрупкое и нежное, но я всё ещё боялась переступить черту, за которой начинается «мы». Мы сблизились, но не настолько, чтобы я могла вот так, запросто, нарушить его молчание.

Машина остановилась у знакомых ворот. Родительский дом. Там вся моя семья. Там братья, мама, папа…

Я нервно повернулась к нему, открыла рот, чтобы сказать… чтобы попросить… не знаю, о чём. Просто отсрочить этот момент.

— Идём, — он снова произнёс это слово сухо, почти безжизненно, и вышел из машины.

На подгибающихся ногах я поплелась за ним. Мы остановились на крыльце.

— Не знаю, когда ещё смогу сделать это, — вдруг прошептал он, резко обернувшись. — Поэтому…

Он обнял меня. Крепко, до хруста, и в то же время невероятно нежно, будто боялся раздавить. Я замерла, вдыхая его запах, чувствуя тепло его тела сквозь куртку. А потом он, удерживая меня за затылок, прильнул к моим губам. Поцелуй был не требовательным, не страстным. Он был… прощальным.

— Прости за всё, что я сделал, — выдохнул он мне в губы, когда оторвался. — Надеюсь лишь… надеюсь, ты позволишь мне попрощаться с дочерью. После всего, что сейчас произойдёт. И я никогда не стану отбирать у тебя Амиру. Никогда. Клянусь тебе.

— Марат, — я вцепилась в его руку, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Хотела сказать, чтобы он не делал этого, сказать, что я… что мы… Но слова застряли в горле.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял брат Селим. Сначала с улыбкой, радостно, но увидев наши лица, он насторожился, прищурился.

— О, а вы как тут? — голос его звучал приветливо, но взгляд уже скользил по нам, оценивая. — Почему не предупредили? Мы бы хоть подготовились.

Марат отпустил меня, шагнул в дом, не оглядываясь. Я, сжав кулаки до боли в ладонях, вошла следом. Обняла брата на автомате, чмокнула в щёку. Селим обнял меня в ответ, но я чувствовала его напряжение.

— Добрый вечер, — голос Марата прозвучал неестественно громко в уютной тишине дома.

В гостиной собрались все. Мама всплеснула руками. Папа отложил газету. Брат Муслим и его жена сидели на диване. А в креслах у окна расположились мать Марата, тетя Тамила, и Залина. Все взгляды обратились к нам.

— Какой приятный сюрприз! — заулыбалась мама. — Предупредили бы хоть, я бы пирогов напекла. Амира где? С вами?

— Амира с подругой, — ответила я, стараясь, чтобы голос