Минус на минус дает плюс - Хлоя Лиезе

— Из меня тоже.

— Это будет эпично.

Он подходит ближе, обхватывает моё лицо ладонями и крадёт нежный поцелуй.

— Мы не обязаны это делать. Я просто… — его большой палец скользит по моей нижней губе. — Я хотел немного развлечь тебя после всех этих страданий с моей несчастной семьёй в их несчастном доме со всеми этими несчастными накрахмаленными рубашками.

— Это было не так уж плохо.

Он приподнимает бровь.

— Всё было именно так плохо. И я знал, что так и будет. Так что я всё спланировал.

Моё сердце разрывается, и счастье разливается по мне, как солнечный свет, окрашивая этот момент в золотой и сияющий цвет.

— Распланировал?

Он кивает, заправляя выбившуюся прядь волос обратно в мою причёску.

— Я мог бы спросить, что тебе покажется наиболее весёлым, но я хотел сделать тебе сюрприз, а поскольку я не специалист по развлечениям, я руководствовался интуицией, и вот мы здесь. Но мы можем пойти куда угодно. Домой. В кинотеатр. В закусочную. По крайней мере, до тех пор, пока мы не отправимся в тату-салон. Хотя, полагаю, я мог бы это перенести.

Мои глаза расширяются.

— Подожди, что?

Джейми хмурится.

— Что?

— Ты. В тату-салоне. Что ты собираешься делать в тату-салоне?

Он ощетинивается и проводит рукой по волосам, делая их чуть менее идеальными и взъерошенными.

— Мне не нравится твоё изумление, Беатрис. Как ты думаешь, что произойдёт, когда я зайду в тату-салон? Я что, растворюсь в клубах чопорного дыма?

Я смеюсь, а потом поёживаюсь. На улице становится холодно, а на мне лишь тонкая накидка из прозрачной чёрной ткани.

— Может быть, после того, как ты проведёшь там гигиеническую проверку.

— Ха-ха, — Джейми снимает свой пиджак и закутывает меня в него. Ткань тёплая и тяжёлая, пахнет его одеколоном, нотками шалфея, кедра и утреннего тумана. — Вот так, — говорит он. — Лучше?

Я киваю.

— Спасибо.

— По крайней мере, я хоть на что-то гожусь, — фыркает он, поправляя пиджак, чтобы он плотнее облегал меня. — Но, очевидно, до тату-салонов пока не дотягиваю.

— Эй, — я высовываю руку из-под пиджака и дёргаю его к себе за рубашку. — Я просто дразнила тебя. Но серьёзно. Почему ты хочешь пойти в тату-салон?

Он вздёргивает подбородок, изображая раздражение, но я вижу, как на его губах появляется улыбка, когда он открывает дверь в караоке-бар. Оттуда доносится запах жареной еды и дешёвого пива, сопровождаемый грубым, проникновенным голосом Дженис Джоплин.

— Ну, Беатрис, — говорит он, ведя меня впереди себя. — Чтобы сделать татуировку, конечно же.

* * *

— Они освистали нас! — вопит Джейми. Он обнимает меня за плечи, когда мы выходим из караоке-бара под туманный октябрьский дождь, а наше такси милосердно ждёт у обочины. — Они на самом деле нас освистали! — Джейми — само воплощение негодования.

Я улыбаюсь ему, мои щёки ноют, слёзы и дождевая вода текут по моему лицу. Я никогда так сильно не смеялась.

— Ну то есть, разве мы их виним? Я не могу отличить воющую собаку от певца мирового класса, но даже я знаю, что то, что мы только что сделали, оскорбительно для человеческого слуха.

Джейми открывает дверцу машины и мягко усаживает меня внутрь.

— Они могли бы, по крайней мере, отнестись к нашим усилиям более благосклонно.

Я обнимаю его за талию, когда он устраивается рядом со мной и пристёгивается, впитываю его тепло. Он просто пекло.

— В их защиту скажу, что мы выбрали шестиминутную песню.

— Bohemian Rhapsody — это даже не самая длинная песня на этом альбоме, — оправдываясь, говорит он, пристёгивая и меня, и обнимает одной рукой, крепко прижимая к себе. — На мой взгляд, мы проявили к ним милосердие.

Новый взрыв нашего смеха эхом отдаётся в машине, когда водитель трогается с места и проезжает на жёлтый свет. Джейми крепче прижимает меня к себе. Он ещё раз проверяет, пристёгнута ли я, и на его лице появляется очаровательная гримаса. В конце песни его волосы растрепались от того, что он вместе со мной мотал головой под песню, и его точёные скулы порозовели от усилий. От него пахнет потом, дождём и Джейми, и именно в этот момент я понимаю, так же точно, как знаю своё имя: я люблю его.

И я в ужасе. Я в ужасе от того, что я совершенно не подхожу ему, что однажды он поймёт, что веселье проходит, а мои странности продолжаются, и это не его сорт странности; что любовь к нему в конечном итоге причинит ему такую же боль, как любовь к Тоду. Вот когда мне становится по-настоящему страшно. Потому что я никогда так не любила Тода. Я никогда не позволяла ему зайти так далеко, никогда не доверяла ему так, как доверяла Джейми. Любить Джейми — это величайшая высота, но, Боже, по крайней мере, с Тодом падение не было смертельным.

Если с нами что-нибудь случится, если это закончится… это раздавит меня.

Я крепко прижимаю Джейми к себе, прячу лицо у него на шее, пряча подступающие слёзы. Слёзы облегчения. Слёзы счастья. Слёзы ужаса. Это поток чувств, который соперничает с ливнем, заливающим окна нашего такси.

— Би, — тихо произносит Джейми, водя ладонью вверх и вниз по моей руке. — Что такое?

Я поднимаю взгляд, и мы соприкасаемся носами. Затем губами. Я смотрю на него, белая рубашка прилипла к его телу от дождя, вода блестит на его коже. Его взгляд задерживается на мне, затем темнеет, его рука скользит вниз по моей руке, по изгибу талии, нежно обхватывает мою попку, когда он притягивает меня ближе. Я цепляюсь за его рубашку, закидываю ногу на его ногу. И затем я вкладываю в свой поцелуй всё, что мне слишком страшно сказать. Я говорю ему своими прикосновениями, губами и каждым затаённым вздохом, что он заставляет меня чувствовать, как я боюсь, трепещу и безумно влюблена в него, в последнего человека, который мог бы полюбить меня или которого полюбила бы я сама.

Когда наши губы разлучаются, он смотрит на меня сверху вниз, щурясь сквозь капли дождя, всё ещё покрывающие его очки. Я осторожно снимаю оправу с его лица и краем своей накидки, которая осталась в сухости и сохранности под его смокингом, протираю его очки, прежде чем осторожно вернуть их ему на лицо. Затем я провожу пальцами по его волосам, наслаждаясь их редким необузданным состоянием, представляя все другие способы, которыми я планирую сделать его ещё более диким, взъерошенным, потерянным для самого себя.

— Беатрис, — говорит он.

Я целую его в основание шеи.

— Хм?

— Ты не можешь продолжать так на