Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

В его глазах читалась такая твёрдая, почти отчаянная решимость защитить меня даже от самой возможности вновь пережить травму, что у меня перехватило дыхание.

— Угу, — только и смогла я пробормотать, кивая, и встала, чтобы скрыть внезапную дрожь в руках.

Мы забрали весёлую, полную впечатлений Амиру и поехали на мультфильм, а потом на долгий, почти праздничный обед. Но весь этот день меня не отпускала мысль о той девушке. Я ловила себя на том, что представляю её — испуганную, потерянную, сидящую в тихой комнате этого центра. И я замечала, как Марат то и дело отходил поговорить по телефону, нервно проводя рукой по затылку. Один раз я даже расслышала обрывок фразы: «…предложите больше, сколько попросит, но чтобы человек был подходящий и согласился приехать сейчас…»

Он переживал за неё. Искренне, по-деловому, но переживал. И в этом не было ничего показного. Это была его работа. Его странное, не укладывающееся в голове искупление. И наблюдая за ним, за его сосредоточенностью, за той тихой, но железной волей, с которой он решал проблемы этих женщин, я чувствовала, как в душе что-то непоправимо сдвигается. Картина мира, чёрно-белая и простая, где он был лишь монстром, трескалась, открывая сложные, болезненные, но человеческие оттенки. И это было страшнее всего. Потому что ненавидеть монстра — просто. А как быть с человеком, который, совершив чудовищное, теперь сам пытается залатать дыры в чужих жизнях, которые когда-то порвал? На этот вопрос у меня не было ответа.

Глава 44

В машине по дороге домой он улыбался и разговаривал с Амирой, отвечал на её бесконечные вопросы про мультфильм. Но я замечала и другое: его взгляд, скользящий по зеркалу заднего вида, его пальцы, то и дело набирающие короткие сообщения на телефоне. Улыбка не доходила до его глаз. В них была прежняя тревожная сосредоточенность. И тогда что-то внутри меня перевернулось, решение созрело быстро и неожиданно.

— Заедем в центр, — сказала я, отвернувшись к окну, чтобы не видеть его реакции.

— Что-то забыла? — спросил он, сбавив скорость.

— Нет. Просто поехали, — настойчивость в моём голосе удивила даже меня саму.

— Айнура…

— Марат, — я повернулась к нему, ловя его взгляд в зеркале. — Просто отвези меня туда. Если, конечно, доверяешь.

Он смерил меня долгим, изучающим взглядом, будто проверяя серьёзность моих намерений.

— Поехали, — согласился он спустя пару секунд молчания, и в его голосе прозвучало что-то вроде… уважения?

— Ура, я с ребятами ещё поиграю! Они классные! — обрадовалась Амира. Для неё это место было просто волшебной игровой с новыми друзьями. Она не видела подоплёки, и это было счастьем.

Я же нервничала невероятно. Сердце колотилось, ладони стали влажными. Я перебирала в голове все причины, по которым эта идея была ужасной: я сама ещё не до конца оправилась, я не психолог, я не могу всё испортить. Но стоило вспомнить застывшее от напряжения лицо Марата, его тихие, деловые разговоры по телефону, его беспомощность в поисках нужного человека — и все мои отговорки казались мелкими и эгоистичными. У меня была возможность помочь и ему и девушке.

Татьяна встретила нас в дверях центра с нескрываемым удивлением. Когда Марат, коротко объяснив ситуацию, сказал, что я поговорю с девушкой, её глаза округлились, и она чуть не выронила папку, которую держала. Она лишь сказала, что Рина отказалась даже от еды, а про душ и говорить нечего. Мне ничего не сказала, но её скептический, почти недоверчивый взгляд говорил сам за себя. Кажется, с ней нам вряд ли удастся стать подругами.

— Ты не обязана этого делать, — Марат схватил меня за руку прямо у двери в комнату Рины. Его пальцы были тёплыми и твёрдыми. — Ты можешь передумать в любой момент.

— Я знаю. Но я не смогу спокойно уснуть, даже не попробовав, — ответила я, и в голосе прозвучала решимость, которой на самом деле почти не чувствовала.

Он сжал мою руку чуть сильнее, потом медленно отпустил, будто передавая какую-то незримую поддержку.

— Ты… — он не договорил, лишь покачал головой, и в его взгляде читалась смесь гордости и глубочайшей тревоги за меня.

Два часа я провела в комнате с Риной. Когда я вошла, она лежала на кровати, уставившись в потолок, и даже не пошевелилась. Я не стала её торопить. Минут двадцать просто стояла у окна, глядя на улицу, давая ей время привыкнуть к моему присутствию, осознать, что я не уйду. Тишина в комнате была густой, давящей.

А потом, всё так же глядя в окно, я начала говорить. Голос сначала звучал тихо, неуверенно. Я рассказывала о себе. О том, что произошло со мной семь лет назад. Если начать было невыносимо тяжело, то потом слова потекли сами, будто прорвав плотину, которую я так тщательно строила все эти годы. Я говорила о страхе, о стыде, о чувстве грязи, которое не отмывается годами. Говорила о том, как боялась темноты, как вздрагивала от любого неожиданного звука, как ненавидела своё отражение.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я поняла, что плачу. Слёзы текли по щекам тихо, без рыданий, смывая пыль старой боли. Я закончила свой рассказ и прикрыла глаза, чувствуя невероятную, выматывающую пустоту и… странное облегчение. Это было впервые. Даже со специалистом я так и не смогла открыться полностью.

— И вы его простили? — тихий, хриплый шёпот раздался сбоку.

Я обернулась. Рина стояла рядом, бледная, с огромными синяками под глазами, но в её взгляде уже не было пустоты. Было страдальческое понимание и жажда ответа.

— Не знаю, — честно ответила я, вытирая щёки. — Правда, не знаю. Я ещё не разобралась в этом. Но одно знаю точно: даже то, что со мной случилось, не должно диктовать мне всю оставшуюся жизнь. Много лет я пряталась от мира, боялась людей, толпы. Мне казалось, все смотрят на меня и видят моё клеймо. Я винила себя. Но недавно поняла — моей вины нет. Ни капли. А если я не виновата, то зачем мне стыдиться и бояться?

— Но я… Он… — её голос сорвался.

— Он поступил с тобой чудовищно. И он получит своё наказание, поверь