Развод. Счастье любит тишину - Анна Барс

И получается у меня настолько искренне, что лицо Богдана каменеет от ярости.

— То, что тебе не нравится правда, не делает меня чудовищем. Ты не приспособлена к окружающему миру и никогда сама не дашь себе и Наташе того уровня жизни, который вам обеспечиваю я. Своим, блядь, горбом! — рявкает он так громко, что его голос разносится по дому.

— Да плевала я на уровень жизни, когда у меня муж трахается на стороне и утром приезжает с перегаром! Плевала, понял? Своими деньгами, и как ты выразился, уровнем жизни, можешь трясти перед силиконовой рожей Дианы. Я себя не на помойке нашла, чтобы после общественного туалета вроде нее, принимать тебя назад!

— Примешь, — скучающе перебивает меня Можайский. — С распростертыми объятиями.

— Обалдел? Я сказала: нет!

— А я сказал: да, — он начинает идти на меня, и все, что мне остается это пятиться. — Тебе бы не мешало встретиться с Дианой, чисто так, по-женски. На бутылочку вина.

— Что ты несешь? — не верю своим ушам.

— Тебе бы не мешало поучиться у нее, как уважительно разговаривать с мужчиной. Как быть со мной легкой и милой. Как правильно слушать, чтобы я хотел только твоей компании, — пока Можайский говорит, у меня в груди поднимается ком. — Понимаешь меня?

Это сон, или он мне советует подружиться с его любовницей?

— Пока ты меришься со мной яйцами, она смотрит мне в рот, — понизив голос, говорит он. — Да, Богдан. Хорошо, Богдан. Конечно, Богдан.

— Ну и катись к ней. Чего ко мне пристал? — от бессилия хочется зареветь.

Он хоть представляет, как только что меня унизил, сравнив с ней?

— У нас с тобой дочь. Мы женаты. Да и на полпути лошадей не меняют. Так что остынь, смирись, найди мне чистую одежду и принеси из аптечки аспирин. Башка раскалывается.

Глава 7. Точка невозврата

— Какое ты неотёсанное хамло, Можайский, — его последняя фраза довела меня до предела. — Ты мне противен. Езжай обратно к своей подстилке, пусть она тебе рубашки стирает и аспирин подаёт, — выпаливаю с презрением, стараясь скрывать агонию, что опоясывает.

Вот оно что. Оказывается, я лошадь на полпути, которую ему просто лень менять.

А Диана, видимо, молодая кобылка, на которой скакать и скакать…

Тошно. Горько. Обидно до слез, которых он не увидит!

Мазнув по мне скучающим взглядом, муж, как ни в чём не бывало начинает стягивать с себя рубашку и подает мне: «на мол, возьми, отнеси в стирку».

— Блистать своим накачанным торсом будешь перед своей шалавой. Хотя… ей же не привыкать на голых мужиков смотреть? Она у тебя барышня многогранная, в постельных делах прошла рым, Крым и медные трубы. Не так ли? — слова срываются с моих губ со злой усмешкой.

Я поражаюсь, откуда у меня на это силы. Ведь прямо сейчас распадается моя семья.

Богдан молчит.

— Знаешь, что, Можайский? — а вот я молчать не могу. Да и как молчать, когда меня открыто с какой-то шлюхой сравнивают? — Ты настолько упал в моих глазах, что мне уже не больно, — смотрю ему в глаза, — мне противно оттого, что я твоя жена.

Вот тут у моего пока еще мужа, видимо, иссякает терпение. Зыркнув на меня волчьим взглядом, он делает глубокий вдох, подбирается, и глядя на меня свысока, с ухмылкой говорит:

— Я думаю, ты просто завидуешь Диане.

Высказав мне гадость, он делает несколько шагов в мою сторону.

— Не приближайся, — требую я, но это не помогает.

Богдан прет на меня тараном, и даже то, что я обеими руками упираюсь в его твердые грудные мышцы, ни капельки не помогает.

— Слишком ты смелой стала, Алиса. Язык развязался? — от злости его черты заостряются, а темные брови сходятся на переносице. — Я даю тебе последний шанс закрыть эту тему. Последний, слышишь? Может, тогда я даже смогу забыть этот театр одного актера, который ты устроила.

— Богдан, — произношу его имя с насмешкой, чтобы сбить его спесь. — Мне твое прощение сто лет не нужно.

Я чувствую, как под каменной наружностью внутри мужа закипает вулкан. Я знаю его много лет, и такие вещи замечаю на раз два.

— Я тебя услышал. Тогда собирай манатки и катись, — зло бросает он и облокачивается на комод. — Как наиграешься, приползёшь обратно. Но знай, сидеть и ждать я не буду. И еще, на случай, если в твою светлую головку придет идея скрыть от меня дочь, то мало тебе не покажется. Будешь иметь дело со мной и юристами.

Подхватываю ручки сумки ослабевшими пальцами, туда же закидываю скомканный рисунок дочери, и ничего не ответив на угрозы Можайского и покидаю стены любимого дома.

Приползу, значит? Ну у него и фантазии. Да я после Дианы к нему на пушечный выстрел не подойду!

Возвращаюсь в квартиру подруги в полном раздрае. Внешне я держусь, но внутри…

— Привет, — обеспокоенная Маша встречает меня на пороге. — Ну как всё прошло? — покусывая нижнюю губу, говорит она.

— Прекрасно, — с горькой иронией произношу я. — Богдан заявился домой весь помятый, с перегаром. Видимо, ночка была жаркая, — опускаюсь на диван в прихожей, чувствуя, как мое тело подрагивает от адреналина.

Разговор с мужем дался мне ох как нелегко.

— Ты всё правильно делаешь, Алис. Этот подонок тебя недостоин. Он и дальше будет гулять и унижать тебя. Все они такие… Приличных женщин не ценят, им всякую шваль подавай! — Маша быстро собирается на встречу и вдруг добавляет: — Кстати, пока не забыла. Мне кажется, я нашла для тебя один вариант по работе. Сегодня отдохни, а завтра приходи в офис — обсудим детали.

— Спасибо тебе большое, — обнимаю Машу с благодарностью, потому что пока она единственный человек, которому известно про грядущий развод с Богданом.

Уже позже, по дороге в садик за Наташей, меня охватывает тревога. Я понимаю, что Богдан ее папа и если ему взбредет в голову, он может спокойно забрать дочь домой.

Вдруг у нас начнется война за ребенка? Так бывает через раз, когда пара расстается.

Или Можайский все-таки не такой?

Я останавливаюсь возле парковки у садика и быстро осматриваю ее в поисках огромного дорогого джипа, который сложно не заметить

Фух…

Его тут нет.

С раздражением думаю, что он отсыпается после «горячей» ночки. Отмахнуться от этих мыслей мне удается с трудом, но это необходимо, потому что перед дочерью я не могу показывать своих настоящих чувств.

— Папа! Папа! — голос дочери долетает до моего слуха, когда я только ступаю на порог здания.

Двери распахиваются, и я вижу, как