Бывший муж. Ты снишься мне каждую ночь - Арина Арская

Большими пальцами, осторожно он смахивает мои слёзы. Его глаза во мраке кажутся бездонными.

— Я не хочу, чтобы ты плакала, — шепчет он, и его голос хрипит от сдерживаемых эмоций.

Я смотрю на него, на эти знакомые до каждой морщинки черты, на губы, сжатые в тонкую, напряжённую линию. Всё внутри переворачивается, болит, ноет и одновременно — поёт от какой-то дикой, запретной надежды.

— Ты сейчас слишком много говоришь, Арсений, — судорожно выдыхаю я, шмыгаю носом, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Голос срывается на шёпот. — Мог бы… мог бы просто поцеловать.

Арсений снова застывает. Даже в скупом свете луны и далёких фонарей я вижу, как широко раскрываются его глаза. Как расширяются зрачки, поглощая весь окружающий мрак. Он шумно, с присвистом, выдыхает, будто его ударили в солнечное сплетение.

Я не отвожу взгляда. Не отступаю. Просто шепчу, едва слышно, чтобы слова унесло шумом прибоя, но чтобы он их уловил:

— Не заставляй меня повторять.

55

Я целую Полину, и мир сужается до точки

Сейчас для меня существуют только тепло её губ, солёных от слёз и моря.

Это не поцелуй влюблённого, не требование, не попытка что-то вернуть.

Это признание. Капитуляция.

Мои губы касаются её с такой осторожностью, будто она призрачна и вот-вот развеется под моим прикосновением.

Этот поцелуй — тихая гибель. Я запомню этот поцелуй до конца моих дней. Это точка отсчета моих новых мыслей, моих новых бессонных ночей.

Я тону в этом поцелуе, в этом мгновении, и не хочу всплывать.

Всё, что было — мой побег, моя жестокость, слезы Полины, холодные стены лондонского дома, истерики Насти — всё это отступает, стирается шумом прибоя.

Остаётся только она.

Её дыхание, сбившееся, прерывистое. Её пальцы, вцепившиеся в мою майку, будто она тоже боится, что она развеется под новым порывам теплого ветра.

Из меня хлещет такое дикое, неконтролируемое сожаление, что мне самому становится страшно.

Я целую её глубже, отчаяннее, уже не спрашивая разрешения. Я ищу в этом поцелуе прощение, которого не заслуживаю. Ищу путь назад, которого нет.

Я — трус.

Я просто бежал.

Бежал от этого тепла, от этой простой, бесхитростной любви. Трус и дурак.

Вдруг её губы замирают. И она отстраняется. Резко, как будто обожглась. Её глаза во тьме огромные, полные испуга и волнения.

— Ты все также хорошо целуешься, — тихо и хрипло признается она. — Но нам не стоило.

Она делает шаг назад по влажному песку, потом ещё один. Разворачивается и почти бежит.

Я стою, парализованный. Шокированный.

Она уже почти скрылась в тени пальм, у тропинки к отелю. Её силуэт тает в темноте.

И тогда во мне что-то щёлкает. Ломается. Инстинкт, сильнее разума, сильнее всех доводов и страхов.

Я срываюсь с места. Песок летит из-под пят. Я не бегу — я лечу, не чувствуя ног, не думая ни о чём, кроме одной цели — догнать её. Настичь. Не дать ей уйти в эту ночь одну, с этой болью, которую я снова причинил.

— Полина!

Я настигаю её у каменной арки, ведущей в сад отеля. Хватаю за руку. Она оборачивается.

— Извини меня… Я зря тебя спровоцировала… — она говорит прерывисто.

Тяжело дышит.

Я не говорю больше ни слова. Мне не хватает воздуха, не хватает слов. Есть только это отчаянное, всепоглощающее желание быть ближе.

Я притягиваю её к себе и целую снова. Уже не нежно. Не вопросительно. Это поцелуй обречённого.

Человека, который стоит на краю и больше не боится упасть. В нём вся моя тоска по дому, которого нет. Это тоска по утрам, когда я просыпался и видел её спящее лицо на подушке. Но это было такой обыденностью.

Дурак.

Это тоска по смеху детей за завтраком. По скучным, драгоценным будням, в которых я решил быть несчастным и угрюмым.

Я целую Полину. Её руки сначала упираются в мою грудь, но потом… она отвечает.

Отвечает той же яростью, той же болью, с то же тоской.

Я увлекаю ее в черные тени.

Мы падаем на траву. Она мягко принимает нас. Я прикрываю её собой от мира, от ночи, от нашего прошлого.

Бесстыдники.

Наши движения неистовы и неловки, как у подростков. Мы задираем одежду, и каждый открывшийся участок кожи — как откровение, как возвращение на забытое, родное прошлое.

Но затем моя агрессия обращается в нежность, я боюсь сделать лишнее движение, причинить боль.

Каждое движение, каждый вздох, каждый подавленный стон — это тихий крик о любви, о наших ошибках, о наших разочарованиях.

Я смотрю в её глаза, широко раскрытые, полные звёзд, боли и чего-то нового, хрупкого — доверия?

Нет, ещё нет. Но его возможность. И в этот миг я понимаю: я не не хочу возвращать прошлое. Его не вернуть.

Я хочу, наконец, быть здесь. С ней. В настоящем и будущем.

Волна накатывает, откатывает. Напряжение растёт, боль и наслаждение сплетаются.

Потом взрыв.

Потом мы лежим на траве, приходим в себя. Море шепчет что-то своё, вечное и равнодушное, а мы… мы пока не знаем, что будет завтра. Не знаем, сможем ли построить что-то новое на обломках.

— Я просто хотела, чтобы ты меня поцеловал, — сипит Полина и садится.

Поправляет платье и оглядывается через плечо. — Ты как всегда всё…

— Испортил? — на выдохе спрашиваю я.

Она щурится. Дышит тяжело и шепчет:

— Этого больше не повторится.

Я знаю, что она лжет. Я знаю, что она сейчас со мной играет. Я знаю, что сейчас ей страшно принять мое раскаяние, но не страшно поиграть.

Не страшно вот так внезапно целоваться, падать в траву, а после меня отвергать.

Пусть так.

Я готов на эту игру, ведь для меня это шанс.

Шанс на будущее.

56

— Я не помню, чтобы в нашем детстве для родителей проводили такие долгие родительские собрания, — задумчиво говорит Арсений, и его голос звучит у меня над ухом, слишком близко, слишком тепло.

Мы идём мимо стеллажей с крупами и макаронами. Жёлтые пакеты с гречкой, синие — с рисом, оранжевые — с овсянкой.

— И я не помню, чтобы учителя вот так носились с каждым ребёнком и чтобы вот так переживали за наше моральное состояние перед контрольными, — продолжает он, и его рука, лежащая у меня на пояснице, кажется одновременно и тяжелой, и невесомой.

Сегодня у