Хочу от вас ребенка - Ана Сакру

Я календарь переверну

И снова третье сентября

На фото я твоё взгляну

И снова третье сентября

Но почему, но почему

Расстаться всё же нам пришлось?

Ведь было всё у нас всерьёз

Второго сентября.

Дав себе время до окончания припева, я шагнула в зал. Толпа людей внутри и густой полумрак дезориентировали в первые секунды. Помещение имело форму буквы С, сцена – за поворотом, и я не видела тех, кто был с микрофоном.

Повертев головой, начала искать наш столик. Ребята обнаружились в самом центре, на месте уже мало кто сидел, все повскакивали и, обнявшись, пели-танцевали. Под столом ютилось целое натуральное ведро с разноцветными тюльпанами.

–Мы в любовь, как в игру

На холодном ветру

Поиграли с тобо-о-ой… – оглушающе пел невидимый мужчина вместе с Адовной. Это она, теперь в этом сомнений не было.

Я поспешила к своим.

– О, Аленка! – первым меня заметил Сотников.

Кинулись с ним обниматься. К Андрею присоединились другие, мне сразу расчистили место на заставленном алкоголем и закусками столе, откуда-то взялся дополнительный стул.

– С Наступающим, женщина! Что пить изволите? –  поинтересовался слегка заплетающимся языком Сосновский и одарил дружелюбной пьяненькой улыбкой.

– Я не пью. Мне нельзя. Я так… посидеть за компанию, – вздохнула показательно горестно, чтобы не обижался и одновременно не настаивал.

– Как не пьешь? У нас даже Зайцев пьет, а ты не пьешь… – фыркнул Виталя. –  Вон, смотри, – кивнул на сцену, – разговелся наш Ушастый. В разнос пошел в честь святого женского дня.

Я повернула голову в указанном направлении и…обомлела.

Ваня?!

Крепко-накрепко обнявшись с Адовной и покачиваясь в такт музыке, на подиуме возвышался Зайцев. Его глаза были полузакрыты, строгая рубашка расстегнута на пару лишних пуговиц почти до середины груди, а в микрофон из его рта лилось проникновенное:

– Но почему, но почему

Расстаться всё же нам пришлось?

Ведь было всё у нас всерьёз

Второго сентября! (М. Шуфутинский Третье сентября)

После заключительного пропетого Иван Романычем слова наш стол взорвался бурными, оглушающими аплодисментами! Ему кричали и свистели! А я стояла, раззявив рот, и смотрела, как опираясь друг на друга, дуэт поклонился сначала всему залу, а потом – нашему столу.

Рядом с Иваном образовалась очередь из желающих поорать в микрофон, и когда он передавал свой, наши взгляды пересеклись. Мой обалдевший, его – пьяный-пьяный?!

– О-о, какие люди! И без охраны?! – Иван Романович внезапно выдернул из рук женщины мерзко зафонивший микрофон и хищно оскалился, глядя на меня.

– Мужчина… – недовольно покосилась на него женщина.

– Минуточку, – немного пошатываясь, он приложил к губам указательный палец, веля ей…помолчать? Боже! – Алена Алексеевна, – повернулся ко мне, – а я вам сейчас спою… – прозвучало угрожающе-пьяно.

Зал притих, а я…я была в шоке.

Глава 39

Алена

Пока я усиленно пыталась подобрать челюсть, Иван Романович вальяжно качнулся к диджею и шепнул ему свои пожелания по поводу дальнейшего репертуара.

Раздался первый синтезированный перебор, заставка леса на экране сменилась морскими волнами.

Зайцев замер посередине сцены, широко расставив ноги и поднеся к губам микрофон.

Весь зал притих в ожидании, поочередно смотря то на меня, то на него.

–Я ласкал твою шейку ногтиком…

Боже…Я осела на стул.

Зайцев вперил в меня мутно-решительный взгляд и бархатным баритоном продолжил забивать гвозди в крышку гроба моего смущения:

–…Поливал твое тельце дождико-о-ом…

Наш стол взорвался истерично-веселыми перешептываниями. Моя левая щека загорелась от их любопытных взглядов, а стул подо мной словно уходил все сильнее в пол, рискуя оказаться в подвале.

–…Я кормил тебя десертом с вилочки…

Он пьян.

Он просто пьян.

Они все здесь пьяны!

Я надеялась, что градус в крови моих коллег достаточно высокий, чтобы не распознать в каждом брошенном Зайцевым в меня слове подтекст, но он смотрел на меня в упор, разбивая мои надежды.

Счастье, что я успела сесть, ведь мои колени стали мягкими. Пластилиновыми. Если бы стояла, я бы свалилась. В обморок и вообще. Я не поворачивала головы, сидела предельно ровно и прямо, будто проглотила кусок арматуры. Сердце бешено тарабанило о ребра, мечтая убежать без меня.

Что он устроил?

Он пьян, и он пел мне. Каждое чертово слово летело в меня, и я остро ощущала, как пол под моими ногами уплывал.

–… Я заштопал на твоем белье все дырочки! – Иван Романович обличающе ткнул в мою сторону пальцем.

От шока я подавилась воздухом.

Это просто песня, Алена. Просто слова! Зачем к ним прислушиваться?

«Зачем искать в них скрытый смысл?» – кричал мой заботливый мозг, включая защитные механизмы. Но я слушала и слышала, когда Зайцев проорал в микрофон, буквально убеждая меня в том, что:

–…Ты, ты кинула, ты

Ты, ты кинула, ты

Ты, ты кинула, ты

Ты, ты, ты…

Я? Когда?! Это он! Он бросил меня, когда уехал в свою командировку на четыре бесконечных дня!

От такой несправедливости я вспыхнула как перегоревшая лампочка. Я почти неделю проревела, тосковала как дура по этому пьяному выступающему, а он…!

Во рту пересохло. Я схватила со стола стакан с водой и стала жадно глотать, пока коллеги вместе с Зайцевым пригвождали меня к стулу громогласно-настойчивым «ты кинула!!!». На меня словно надели медный таз и каждым словом, как молотком, по нему били. С каждым новым ударом внутри разрастались два противоречивых чувства – праведный гнев и…трепетное счастье. Он умудрился надраться при всех – это что-то да значит? Я ему нравлюсь?

Я ему нравлюсь!

На последнем припеве про то, какое я жестокое динамо, не орал только кот на соседней улице. Сосновский с Сотниковым повскакивали с мест и прыгали, обнявшись, в такт басам. За спиной душевно завывающего Зайцева водила хороводы Ада Адамовна.

Удивительное единение – нечего сказать!

Моя кожа обуглилась, устав краснеть, когда под оглушительные аплодисменты Иван Романович протянул в последний раз о том, как я его кинула, отбил земной поклон и передал микрофон ожидавшей у сцены женщине.

Пока он, с трудом пробираясь сквозь толпу, шел к нашему столику, песня сменилась на другую. На что-то более мягкое и мелодичное, я не разбирала.

Я следила за неустойчивыми, но вполне решительными движениями Ивана, продолжающего сверлить меня взглядом. Словно я его фарватер, а он – рискующий заплутать в людском море корабль.

Мы смотрели друг на друга. Рассматривали!

С одной стороны край его белой рубашки выбился из-под ремня брюк. Волосы разметались. Он выглядел… Господи, он