Переводчица для Босса - Никки Зима
— Пацаны, тащите все вёдра, что найдёте. Мужики, ко мне! Где ближайший колодец?
Через считанные минуты у людей в руках вёдра.
Один указывает на старый колодец через дорогу. — Выстраиваемся до здания! Передаём вёдра! Дети бегут с пустыми вёдрами от гостиницы к колодцу!
И начинается адская, но вдруг ставшая осмысленной суета. Мужики и бабы, ещё недавно безучастные, как по мановению волшебной палочки, строятся в живую цепь. Я среди них.
От колодца до горящего окна. Я вижу, как два суровых мужика, ловко орудуя воротом, достают из колодца ведро за ведром. Дети носятся, только пятки сверкают.
А Мирон — он в голове этого хаоса. Он стоит ближе всех к огню, лицо обожжено жаром.
Он по очереди хватает полные вёдра, которые передают ему по цепочке, и с мощным взмахом выплёскивает воду в пожирающее здание окно.
Пар и шипение смешиваются с криками и шумом. Пламя отступает. Сначала неохотно, потом всё явственнее.
Он работает, как автомат, без пауз, без суеты. Его тело уже дымится от испаряющегося пота, волосы прилипли ко лбу, но он не отступает ни на шаг.
И я смотрю на него и понимаю, что всё, что я о нём думала — высокомерный, чёрствый, самовлюблённый — в этот момент просто рассыпается в прах.
Передо мной не босс. Не сосед-козёл. Передо мной — прирождённый лидер. Человек, способный в одну секунду взять на себя ответственность и повести за собой других.
И эта его яростная, грубая решимость заставляет что-то ёкнуть внутри меня. Что-то тёплое и смущённое.
И где же в этот момент наша дорогая администраторша? Нигде. Испарилась, как только запахло жареным.
А он, которого я считала «городским неженкой», пусть и с накачанными бицепсами, сейчас тушит гостиницу, в которой нам вчера даже в звонке отказали.
Вот уж правда, встречают по одёжке, а провожают… по умению организовать тушение пожара в забытом богом Дрыщенске.
Пламя отступает от окна, но внутри всё ещё пылает ад. Гулкий треск, вой огня, крики людей снаружи — всё это сливается в оглушительную какофонию.
И вот в этот самый момент Мирон, стоящий на линии огня, резко разворачивается.
— Одеяла! — кричит мой босс и протягивает назад руку.
Ему тут же передают их.
Он накидывает одно на голову и плечи. Промокшее, дымящееся одеяло, словно плащ гладиатора.
Второе он сжимает в руках, готовясь к броску. У меня леденеет сердце.
— Куда ты?! — мой крик тонет в общем шуме.
Он не слышит. Он смотрит на горящий проём, за которым — кромешная тьма, прошитая багровыми всполохами.
— Там кто-то есть! — кричит он, обернувшись ко мне всего на секунду. Его лицо, чёрное от сажи, с белыми полосками от пота, кажется маской решимости. — Администраторша! Не вышла! Продолжайте поливать!
— Точно, где Людка? — ропщет толпа.
И прежде чем я успеваю вскрикнуть, схватить его, остановить, он делает мощный рывок и исчезает в чреве горящего здания. Чёрный прямоугольник двери поглотил его.
Время останавливается.
Я стою, вцепившись руками в свои же запястья, и не могу дышать. Каждая секунда растягивается в мучительную вечность.
Я всматриваюсь в дымную пелену, выискивая движение, тень, любой намёк на то, что он жив.
Ничего.
Только огонь, который, кажется, лишь на мгновение притих, чтобы набраться сил и вспыхнуть с новой яростью.
Из окна, в которое он только что прыгнул, вырывается новый язык пламени, длинный и жадный. У меня из груди вырывается сдавленный стон.
— Мирон! — кто-то кричит его имя. Возможно, это я.
Люди продолжают лихорадочно передавать воду, цепочка с вёдрами не останавливается.
Все смотрят на чёрный провал двери. В глазах у мужчин — ужас и уважение. У женщин — застывший страх.
«Выйди, сволочь! Гад! — бешено стучит у меня в висках. — Выйди, выйди, выйди же, ты чёртов козёл!»
Я представляю его там, в этом аду. На него может рухнуть балка, его может отрезать огненной стеной, он может просто задохнуться в этом едком дыму.
Эта мысль сжимает мне горло стальными тисками.
И вдруг — движение! В клубах чёрного дыма что-то шевельнулось. Из провала появляется сгорбленная фигура, вся окутанная дымом.
Это он! Он движется тяжело, но движется.
В его мощных руках — безжизненно повисшая фигура, прикрытая одеялом.
Он делает последний шаг, спотыкается и почти падает на колени, но удерживается.
Двое мужчин бросаются вперёд, подхватывают администраторшу, уносят её в безопасное место.
Двое других подхватывают его под руки.
Он скидывает с головы одеяло, и я вижу его лицо — багровое от натуги, в саже, с безумными от адреналина глазами. Он жив.
Сухоруков мне устало улыбается.
Словно гора свалилась с плеч. Ноги у меня подкашиваются, и я не в силах сдержать дрожь.
Я смотрю на этого человека, этого сумасшедшего, самонадеянного, отважного героя, и понимаю, что всё.
Теперь всё будет по-другому. В груди у меня горит свой пожар.
Картина, которая открывается моим глазам, настолько сюрреалистична, что у меня отвисает челюсть.
Местная медсестра, вся в поту, только что делавшая администраторше непрямой массаж сердца, застывает на корточках с круглыми от изумления глазами.
А «пострадавшая»… «Пострадавшая» резко поднимается, отряхивает свою одежду с таким видом, будто только что вышла из пыльного чулана, а не была вытащена из огненной ловушки.
— Лёнькаааа! — её истошный крик режет воздух, затмевая даже шипение тлеющих углей. — Чтоб тебе пусто было! Я ему тыщу раз говорила — проводка! Проводка, деревянный осёл, дымится!
Она жива, невредима и полна ярости.
По ней и не скажешь, что она вчера две бутылки самогона усосала.
Я смотрю на Мирона. Он стоит, оглядывается, наверно, хочет разглядеть этого самого Леньку.
А тут ещё мужики подливают масла в огонь.
— Да спит он, у Таньки. Вчера в дрибодан бухой был.
Двое местных, попыхивая самокрутками, с почтительной завистью в голосе обсуждают:
— Ну, Леониду-то теперь страховку выплатят. Отстроится.
— Миллион не меньше!
— Да уж… Гори оно всё синим пламенем, за такие-то бабки!
Администраторша Людка, услышав это, будто получает электрический разряд. Её глаза загораются не огнём ярости, а огнём алчности.
— Страховка? — переспрашивает она, и злость на её лице сменяется хитрой заинтересованностью. — А ведь точно… Деньги будут! Зарплату нашу, наконец, выплатит, сволочь этакая!
Она смотрит на дымящиеся развалины своего рабочего места совсем другими глазами.
— Да гори она огнём, эта развалюха! Всё равно постояльцев не было! Зато, глядишь, новую почту нам построят!
— Ага, — флегматично бросает кто-то из толпы, — построят. Лет через двадцать.
Мирон кивает мне, мол,
